Важное звено в цепи связей человека с природой
Ю. К. Ефремов,
доктор исторических наук
Московский государственный университет им.
М. В. Ломоносова
Опубликовано // Природа. — 1971. — N 2. —
С. 77—80.
Опубликованные в № 1 и 2 «Природы» за 1970 г.
статьи Л. Н. Гумилева и Ю. В. Бромлея по
определению понятия «этнос» и проблем
этногенеза вызвали большой интерес у
читателей. Дискуссия по этим вопросам была
продолжена в № 8 нашего журнала за тот же
год. Ниже публикуются другие поступившие в
«Природу» статьи, а также заключительные
выступления Л. Н. Гумилева и Ю. В. Бромлея.
В ходе дискуссии выявились два основных
подхода к затронутым проблемам, в одном из
которых делается акцент на биологические и
психологические факторы, в другом — на
социальные. Расхождения между этими
подходами частично объясняются различным
употреблением самого термина «этнос» и
отражают большую сложность и недостаточную
разработанность некоторых проблем. В то же
время дискуссия показала возможность и
плодотворность комплексного,
социобиологического подхода к решению
отдельных вопросов.
В целом воздействие биологических
факторов на этнические процессы (особенно
на этногенез народов), очевидно, не вызывает
сомнений. Однако рассмотрение этого
вопроса требует осторожности, непременного
учета определяющего влияния социально-экономических
факторов. Рассмотрение этнической истории
вне связи с социально-общественным
развитием человечества не только не
помогает решению вопроса, но, напротив,
затрудняет ее правильное понимание.
Известны две различные модели отражения
связей человечества с остальной природой.
Одна опирается на удачную для времени
своего возникновения, но одностороннюю
догадку: «Земля — жилище человека»; другая —
на понимание его единства с природой:
человечество не вставлено в нее как в
футляр и не только заселяет некую
жилплощадь, а само представляет
необъемлемую составную часть природы. При
этом имеется в виду, что перед нами
качественно своеобразная, высшая форма
существования материи, подчиненная не
одним природным, но и общественным законам.
Сторонники трактовать эту проблему по
первой модели отстаивают необходимость
раздельного изучения «жильца» и «жилища»,
выдвигая на передний план тезис о
недопустимости «смешения природных и
общественных закономерностей», о
невозможности изучать их связи в пределах
единой комплексной отрасли знания. При этом
они обходят вопрос, какая же конкретная
наука, помимо диалектико-материалистической
философии, но на ее базе, полномочна изучать
такое связи. Ведь существуют же все-таки не
одни случайные совпадения причинно-независимых
процессов, но и взаимозависимости между
природой и обществом!
Приверженцы второй модели, со своей
стороны, не раз подходили к той же проблеме,
справедливо уверенные в правоте отправной
позиции: такие связи есть, и наука,
взявшаяся изучать любые зависимости в
ландшафтной среде Земли — география не
может пройти мимо исследования
взаимоотношений между человечеством и
остальной природой. Однако первые попытки
изучать эти связи были односторонни и не
раз приводили к преувеличениям роли среды в
жизни общества, что компрометировало и
отправной постулат.
На этой почве в науке развилось целое
направление, призывавшее к борьбе с
географическими детерминизмом, а наиболее
крайние ревнители этой борьбы доходи до
недооценки, а то и до полного отрицания
значения среды обитания в жизни
человечества: так возник левацкий «географический
нигилизм» - индетерминизм.
Мне уже доводилось — и на страницах «Природы»[1],
и в сборнике «Природа и общество»[2], и в
особенности в научных сборниках Музея
землеведения[3] — развивать свои взгляды на
необходимости изучения человечества как
биосоциального явления и неотъемлемого
компонента ландшафтной среды; говорить о
соотношении понятий «антропосфера» (человечество
как биомасса) и «социосфера» (человечество
вместе со средой его обитания — культурным
ландшафтом и общественными отношениями);
утверждать тезис о большом теоретическом и
практическом значении единства географии
не только как системы наук, но и входящего в
эту систему стержневого ствола — общей
географии.
Это — решение проблемы с позиций
географов, показывающее, что оно
плодотворно и для философов. Однако
географы все же не могли не ощущать
известного одиночества, когда пытались
решать проблему «природа-общество» только
со своего природоведческого фланга,
обществоведы же — историки, социологи,
юристы, экономисты — словно по инерции
тяготели к первой модели толкования
природно-общественных отношений и не
спешили разобраться во всей их сложности и
противоречивости.
Теперь такая однобокость в значительной
мере преодолена, и философы, юристы,
экономисты уже занялись исследованиями
взаимоотношений общества и природы,
главным образом в плане природопользования.
Дело было за историками и социологами.
Ощущалась нужна и в более широком подходе к
изучению внутренней структуры и динамики
природно-общественных отношений.
В этих условиях знаменательно появление
серии публикаций, с которыми выступил Л. Н.
Гумилев. Он затронул и вскрыл многие прежде
недоучитывавшиеся природно-общественные
связи глубоко и разносторонне. Гумилев
исходит из биосоциального понятия о
человечестве, хотя и не применяет этого
определения. Антропосфера для него не
механическая сумма организмов; она
подчинена не одним биофизиологическим, но и
биогеографическим законам.
У многих возникает вопрос: а допустимо ли
вообще с марксистских позиций учитывать
биологические законы применительно к
человечеству ,если обществом управляют
законы общественные? Не надо, однако,
забывать, что марксизм требует изучать
любые объективные закономерности, в каких
бы формах движения материи они ни
проявлялись. Он осуждает лишь механический
перенос биологических законов на общество
и различные проявления биологизма и «социального
дарвинизма» как попытки отрицать
спонтанность развития и смены общественно-экономических
формаций, как результат недооценки
значения общественных законов, а в ряде
случаев — как тормоз революционной борьбы и
как подспорье расизма. Применительно к
человеческому обществу это правильно и
естественно, но к биосоциальному
человечеству это относится лишь в пределах
его социальной составляющей. На
биологическую составляющую человечества и
человека как вида и особи продолжают
действовать и природные законы. Они не
отрицают и не подменяют законов
общественных — решающая роль в судьбах
общества остается за последними.
Объективный учет биологических сторон
существования человека ни к какому расизму
не приведет и никакой классовой борьбы не
затушует. Человечество подчиняется не
только общественным, но и природным законам;
сосуществование, сопроявление этих законов —
неизбежная реальность на все времена, пока
существует биологический вид Homo Sapiens и его
экологически и биоценотически
обусловленные сообщества.
Идея Л. Н. Гумилева о том, что человечеству
свойственна дифференциация на такие (или
консолидация в такие) группировки, очень
плодотворна. Его этносы выступают как
прямые эквиваленты биоценотических групп,
как своего рода «антропоценозы», и хотя
несут в себе немало социального, но всей
историей своего возникновения доказывают
отсутствие прямых зависимостей от
спонтанных смен общественно-экономических
формаций: бывают лишь частные совпадения,
обостряющие эффект явления (например,
крушение этноса римлян и конец
рабовладельческого строя).
В целом ряде случаев (особенно в
географических работах), когда объектом
исследования оказывается не общество, а
биосоциальное человечество, такой подход
крайне необходим. Это отнюдь не исключает
учета чисто общественных законов. НА
некоторых этапах исследования вполне
допустимо (а нередко и неизбежно)
намеренное методологическое
абстрагирование от всей реальной сложности
явлений, в частности абстрагирование от
природных законов, сосуществующих с
общественными. Совсем другое — полное
игнорирование роли природных законов, чем
нередко грешат и географы, и социологи. По Л.
Н. Гумилеву же, этносфера и этногенез служат
фоном для спонтанного общественного
развития по спирали.
Большая заслуга Л. Н. Гумилева в том, что он
смело говорит о значении природных
факторов в судьбах человечества, имея в
виду не одну природную среду и ландшафт, но
и психофизиологические стороны
существования людских группировок. Так,
вполне правомочно рассматривать стереотип
поведения людей, варьирующий в локальных
регионах и внутривидовых популяциях, как
высшую форму их приспособления к условиям
среды. С таким же правом Л. Н. Гумилев
говорит о значении биоэнергетических
толчков и психофизиологических стимулов в
проявлении эмоций и их влиянии на
исторические судьбы этносов. Автор
вскрывает материалистические основы
подсознательной пассионарности, связанной
с повышенным энергетическим зарядом,
который бывает присущ не только отдельным
выдающимся личностям («героям»), но и целым
коллективам.
Такая пассионарность — далеко не всегда
комплимент и отнюдь не позволяет признать
пассионарные состояния этносов
биологически «высшими» - речь здесь идет
совсем не о расизме. Л. Н. Гумилев пишет не
только о творческих, но и хищнических
аспектах этногенеза и этнических миграций.
Ведь и деспотические, захватнические,
разбойные и тому подобные отрицательные
проявления пассионарности, наследуемые в
стереотипе поведения и влияющие на судьбы
этносов, - исторический факт.
Эмоции, по Л. Н. Гумилеву, не в меньше мере,
чем сознание, толкают людей на поступки,
которые интегрируются в этногенные и
ландшафтогенные процессы. Этносы в
динамическом состоянии способны к
сверхнапряжениям, а проявлением этих
сверхнапряжений бывают то преобразования
природы, то миграции (тоже с последующим
преобразованием обживаемых мест), то
повышенная интеллектуальная, военная,
организационно-государственная, торговая и
иные виды активной деятельности. Выходит,
биологическое вторгается в социальное? Да,
но не в порядке механического «перенесения
законов», а как одно из качественно особых
слагаемых в социальных судьбах
человечества. Энергетическая природа
пассионарности преломляется через
психические особенности людей, а они-то, в
свою очередь, влияют (и не могут не повлиять)
на общественные события.
Л. Н. Гумилев противопоставляет
пассионариям две группы людей: одну —
гармонически уравновешенных, другую —
безынициативных, но подвижных «бродяг-солдат»,
служащих, как правило, оружием в руках
пассионариев. Речь идет вовсе не о коллизии
«герой — толпа». Случаи, когда пассионарий
оказывается вождем или пророком, бывают
редко (Мухаммед, Наполеон I, Александр
Македонский, Аввакум, Ян Гус, Жанна д’Арк и
т. п.), и во многом именно пассионарность
помогает проявиться силе и авторитету
выдающихся личностей. Но Л. Н. Гумилев
справедливо показывает, что еще более важно
учитывать пассионарность целых
коллективов при вождях, подчас
сравнительно уравновешенных, а то и
попросту пассивных.
Пожалуй, было бы убедительнее, если бы Л. Н.
Гумилев показал пассионарность не только
как фон, содействующий этногенезу, но и как
процесс, проявление которого само зависит
от социально-исторического фона. Ведь
проявить себя должным образом могли лишь те
пассионарии, которые оказывались
выразителями тенденций определенных
общественных групп и правильно учитывали
конкретные экономические, военные или иные
возможности своего времени. Ганнон
Карфагенянин, Колумб, конквистаторы,
русские землепроходцы, Пржевальский,
организаторы космических полетов — все они
порождение своих эпох, своих социально-экономических
условий, вне которых их природная
пассионарность и одержимость выразилась бы
в совсем иных формах.
Л. Н. Гумилев не преувеличивает роли среды
в этногенезе, когда пишет: «Если бы причина
возникновения новых народов лежала в
географических условиях, то они, как
постоянно действующие, вызывали бы
народообразование постоянно, а этого нет».
Добавлю, не только постоянно, но и
повсеместно, а сама карта, приведенная в
статье, показывает больше белых мест,
нежели занятых контурами этногенеза.
Кстати, карта такого типа
малодоказательна: на ней нет фона, хотя бы
штрихового или точечного, с показом двух-трех
степеней контрастности ландшафта,
благоприятствующих этногенезу (по Л. Н.
Гумилеву, «одноландшафтные» территории
никогда не были местом возникновения
этносов). Объективная карта ландшафтных
контрастов показала бы, что Субарктика
Евразии, по своей природе не менее
разнообразная, чем североамериканская,
почему-то оказалась для этногенеза
непродуктивной. Не рождались, судя по карте
Л. Н. Гумилева, этносы и у великих озер
Африки, а ведь тут природа не менее
разнообразна, нежели у великих озер Америки.
А разве природа североамериканских
Кордильер монотоннее, чем южноамериканских?
Приводимые автором критерии ландшафтного
разнообразия выглядят субъективными и не
всегда убеждают.
Спорным выглядит утверждение, что в
Северной Америке «бескрайние леса и прерии
не создают благоприятных условий для
этногенеза». Почему же лесостепь на стыке
этих лесов и прерий оказалась бесплоднее
евразийской лесостепи? Какого разнообразия
не хватило Америке? На карте полуостров
Индостан — белое пятно, хотя
влажнотропические леса соседствуют здесь с
лесами муссонными сухотропическими и
саванными; обширны тут были и редколесья.
Словом, разнообразие значительное, не
беднее, чем в Восточной Европе. Да и так ли
уж медленно формировались этносы на
дравидийском юге Индостана — тамилы, телугу,
малайяли!?
Л. Н. Гумилев различает внешние и
внутриэтнические причины развития и гибели
этносов, выделяет четыре фазы их бытия —
становление, существование, упадок и
реликтовое доживание. Но ведь фазы,
продемонстрированные в статье на примерах
этносов римлян, византийцев и тюрков,
проявились при столько сильной роли
социально-политических факторов (войны,
религиозные конфликты, экономическая
конкуренция) и при столько малой увязке с
историей ландшафта, что утверждение о
первостепенной этногенном значении
природно-биологических факторов теряет
убедительность: и здесь хотелось бы видеть
более точный учет соотношения социальных и
природных факторов.
Возможно ли, что в затухающих реликтовых
этносах, как пишет автор, вообще
прекращается «саморазвитие общественного
бытия»? Выходит, тут перестают действовать
общественные законы?
Трудно согласиться, что сглаживание
этнических различий привело бы вначале к
крайне небольшому числу этносов, а затем «вообще
к исчезновению человечества, ибо последнее
состоит из этносов, а они смертны». Этот
мрачный вывод постулируется без
обоснований и не вытекает из предыдущего.
Почему стирание этнической
раздробленности, вместе, скажем, с
уменьшением зависимости человека от
различий среды, должно угрожать самому
существованию человечества? Значит,
спасение людей в этнической пестроте?
С развитием средств транспорта, с
повышением подвижности населения, с
возможной неоднократной сменой условий
среды в течение жизни одного поколения, с
полной возможностью, живя в Субарктике,
питаться не только олениной, но и
привозными ананасами — будут смягчаться и
биоценотические зависимости этносов, а
человечество как таковое от этого не
исчезнет. Сегодняшняя этносфера
дифференцирована, мозаична, но почему не
допустить, что в будущем, пусть далеком, она
может стать монолитной и все же останется
формой существования человечества,
биоценотически связанного с природой в
целом? Этносы смертны, но этносфера может
существовать и как единый этнос, и сроки ее
гибели не обязательно связывать с утратой
мозаичности.
- Примечания
[1] Ландшафтная сфера нашей планеты. «Природа»,
1966, № 8.
[2] Ландшафтная сфера и географическая
среда. Сб.: Природа и общество, М., «Наука»,
1968.
[3] Опыт классификации географических наук.
Сб.: Жизнь Земли, 1964, № 2; География и
пространство, 1965, №3; Обоснование
общегеографических связей в ландшафтной
сфере Земли для экспозиции в Музее
землеведения, 1969, №5.
| |
|
