Труды Льва Гумилёва АнналыВведение Исторические карты Поиск Дискуссия   ? / !     @
Stolica.ru
Реклама в Интернет

О принципе поля в биологии

Б. С. Кузин

Написана в конце 1960-х гг., опубликовано // Вопросы философии, 1992, ╧ 5, С. 148-164.


Введение понятия поля в биологию составляет величайшую заслугу А.Г. Гурвича [+1]. Главное значение принципа поля заключается в том, что он объясняет согласованное поведение многочисленных компонентов развивающегося организма или структуры, а также согласованное действие отдельных частей функционирующего органа или всего организма. Как это всегда бывает после больших открытий, удивляет не то, что оно сделано, но то, что оно не было сделано много раньше. √ В самом деле, после открытия гравитационного, магнитного и электрического полей картина развивающегося многоклеточного образования, в котором многочисленные и первоначально однородные клетки дифференцируются и занимают строго определенное положение, казалось бы, должна была натолкнуть на мысль, что и здесь элементы целого располагаются по каким-то ╚силовым линиям╩ непрерывно меняющегося поля. Идея о принципе, координирующем перемещение элементов развивающегося органического образования, казалось бы, должна была появиться у самого первого наблюдателя такого процесса. А характер этого процесса, казалось бы, не мог быть не подсказан несомненно известной этому наблюдателю картиной физического поля. Разве не самоочевидно, что у всякого человека, наблюдавшего за развивающейся военной операцией, в которую включены разнообразные и достаточно многочисленные соединения, должна обязательно возникнуть мысль о согласовании передвижений действующих частей, о руководстве с чьей-то стороны всей операцией, о ее плане? Может ли он думать, что каждый солдат либо заранее точно осведомлен об общем ходе сражения и о своей роли в нем, либо по воле случая он оказывается как раз в том месте, которое обеспечивает наиболее рациональное его использование в развивающейся операции.

Идея об общем плане развития зародыша и о необходимости принципа, координирующего и регулирующего эмбриональный процесс, появилась у биологов и до Гурвича. Но он первый объяснил поведение компонентов развивающегося целого на основе принципа поля. Гурвич впоследствии расширил приложение этого принципа далеко за пределы эмбрионального развития. Но и он вряд ли мыслил о распространении принципа поля на отношения между индивидами. Он хорошо понимал, что ученому крайне нелегко отказаться от привычных понятий. В этом он и видел одну из главнейших трудностей, стоящих на пути всеобщего признания созданной им теории. Но, говоря об этих укоренившихся представлениях, он все же имел в виду те, которые относятся к явлениям, наблюдающимся при развитии и жизнедеятельности отдельных индивидов. В этой области накоплен огромный фактический материал и понятия, с какими оперируют исследователи, неоднократно подвергались анализу и критике. Насколько же труднее вводить новые представления в той области, где довольно большой фактический материал менее систематизирован, а общие понятия почти не формулированы.

Придя довольно рано к идее поля, Гурвич проявил величайшую осторожность в формулировке положений своей теории. Главную опасность для научной теории он видел в тавтологии. Теория ничего не объясняет и, следовательно, не выполняет своей функции, если она подлежащие объяснению явления лишь описывает в новых терминах, за которыми не кроется ничего кроме простой констатации этих явлений. Развивая теорию поля, Гурвич делал каждый свой дальнейший шаг на основе нового осмысления фактического материала и, как правило, вновь добытого. Если первоначально он и отказывался так или иначе трактовать природу эмбриональных полей, то, во всяком случае, он наглядно демонстрировал эти поля и характеризовал их конкретные свойства. И это особенно относится именно к эмбриональным полям, в демонстрации которых не содержится никаких предположительных допущений. Уже в теории клеточного поля многое основано на таких допущениях и, вероятно, именно поэтому последняя теория представляется менее убедительной, а вместе с тем и труднее принимаются следующие из нее выводы.

Образ действий Гурвича при разработке теории поля, казалось бы, накладывает большие обязательства на всякого, кто так или иначе оперирует с введенными им понятиями. Всякий его последователь должен прежде всего видеть в нем образец отрицательного отношения ко всякой спекуляции, не основанной на наглядно демонстрированных и не поддающихся многосмысленному толкованию фактах. Но так ли уж безусловно обязателен для ученого такой аскетический ригоризм? Вероятно, при первой формулировке новой теории √ да. Новый принцип должен быть с полной убедительностью применен к каким-то группам факторов. На многочисленных примерах развития разнообразных образований у животных и растений Гурвич и произвел такие демонстрации поля. Уже довольно скоро после этого открытый Гурвичем принцип был оценен и некоторыми другими биологами. Так к специальным исследованиям он был удачно применен Е.С. Смирновым [+2]. Также и этот автор наглядно демонстрировал конкретные поля и, устанавливая их параметры, определил закономерности развития некоторых структур и форм (соцветия кориандра, листа настурции, рисунка надкрылий у божьих коровок).

После всех работ самого Гурвича, его сотрудников, а также после хотя и немногочисленных, но также очень убедительных работ других авторов остается еще обширное поле деятельности для углубления общих положений теории поля и для исследования конкретных полей. Но нельзя сомневаться в ценности принципа поля для понимания сущности процессов органического развития и регуляции. Мало того, можно с большой вероятностью предполагать, что во всех случаях, когда наблюдается согласованное изменение или перемещение частей любого сложного органического целого, этот процесс подчиняется законам поля. Проникнуть в физическую природу этих законов пытался автор теории поля. С убедительностью его мнений по этому вопросу можно соглашаться или не соглашаться. Но мне кажется, что это в настоящее время, пока мы еще, вероятно, далеки от раскрытия материального источника и природы ╚силовых линий╩ биологических полей, и не столь уж существенно.

Гурвич совершенно справедливо утверждал, что, собственно, до настоящего времени в биологии не существовало никакой сколько-нибудь универсальной теории в полном значении этого понятия. Принцип поля он и выставляет как такую теорию. Даже в том случае, если бы ни ему, ни его последователям не удалось с полной наглядностью продемонстрировать разнообразные биологические поля, уже само по себе введение представления о поле как о координирующем и нормирующем принципе, осуществляющем одновременно координацию процессов развития и дифференциацию элементов развивающегося целого, имело бы большую ценность. Мне представляется, что после работ Гурвича уже невозможно представлять себе какой бы то ни было биологический процесс, в котором принимают участие органически связанные между собой многочисленные элементы, иначе как в категориях поля.

Но если это так, то ведь органическая связь существует не только между органами одного индивида или между клетками, составляющими зародышевые пласты или ткани. Она имеется и между разными индивидами, объединенными в достаточно тесную целостность.

Такая целостность свойственна прежде всего виду. Определение вида никак не исчерпывается представлением его в виде совокупности особей, обладающих большой суммой самых разнообразных общих признаков, √ морфологических, физиологических, генетических, этологических и т.п. Никакая сколь угодно большая группа индивидов, хотя бы она и включала в себя всех до единого представителей данного вида, не будет тождественна с этим видом. И это по той причине, что в понятие вида входит представление не только о строении и о физиологических характеристиках составляющих его индивидов, но также и о их поведении, сообщающем виду характер единства. Это единство выражается в том, что каждая особь любого вида, помимо того, что она живет своей собственной, индивидуальной жизнью, т.е. выполняет функции, необходимые для поддержания своего индивидуального существования, живет еще также и жизнью вида, т.е. совершает действия, необходимые для поддержания существования вида в целом. Вряд ли нужно говорить, что жизнь индивида и жизнь вида √ далеко не одно и то же не только по внешнему выражению, но и по внутренней сущности. Индивидуальная жизнь есть лишь один период специфического для каждого данного вида жизненного цикла: от начала развития оплодотворенного яйца или как-либо иначе обособившегося зачатка до отмирания особи. Видовая жизнь √ непрерывный процесс постоянного обновления состава особей, слагающих вид, и пространственной экспансии, т.е. борьбы с внешними условиями, препятствующими стремлению к максимальному расширению видового ареала.

Присматриваясь к поведению любого животного, нельзя не заметить, что его поступки разделяются на две категории. Одни из них легко истолковываются как действия, направленные на удовлетворение возникающих у животного потребностей, на устранение ощущений страха или боли. Такие действия животного мы легко понимаем по аналогии со своими собственными. Но наблюдаются и другие действия, значение которых нам понятно, поскольку мы представляем себе цель, на которую они направлены. Но они необъяснимы как непосредственная реакция на возникшее у животного ощущение нарушения обмена веществ, боли, страха, несоответствия норме окружающей температуры и т.п. Необъяснимы постольку, поскольку, конечно, исключена возможность, что животное представляет себе цель совершаемых им поступков.

Меня всегда поражало различие реакции лошади на слепня и на овода. Слепни, несомненно, причиняют лошади боль, поскольку они прорезают ее кожу и впускают в ранку слюну, вызывающую, вероятно, и у лошадей такое же или сходное болезненное ощущение, какое нам известно по нашему собственному опыту. Лошадь защищается от слепней судорожным подергиванием кожи, ударами хвостом, копытами, мордой. При этом она реагирует только на уже возникшее ощущение боли, причиняемой сосущим кровь слепнем, или, возможно, на тактильное раздражение, возникающее при соприкосновении слепня с кожей или при ползании по ней. Нервозность лошади при нападении слепней хорошо заметна, но она при более или менее умеренном количестве кровососов не бывает очень значительной. И только исключительное обилие слепней может довести лошадь до ╚бешенства╩, когда она, прекратив пастьбу, помчится в сторону от сильно заселенного слепнями участка. Совершенно иначе ведет себя лошадь при появлении в ее соседстве желудочного овода. √ У нее тотчас же появляются признаки сильного беспокойства. Она нервно мотает головой. Если она в упряжке, то начинает плохо реагировать на управление возжами. Ее поведение производит впечатление одержимости паническим страхом.

Все эти признаки наблюдаются в то время, когда овод еще только кружит близ головы лошади. Следовательно, они не являются реакцией на его непосредственное прикосновение к коже животного. Да и прикосновение самки конского овода к коже лошади, при котором муха только откладывает свое яйцо, бывает мгновенно и совершенно безболезненно. Таким образом, жужжание овода не связывается у лошади ни с каким последующим болевым ощущением. Но последствия откладки самкой овода яйца на шею или на передние ноги лошади опасны для нее. Разница в размерах ╚страха╩ лошади перед слепнем и оводом вполне соответствует величине опасности, грозящей животному от той и от другой мухи. Но никак не отвечает степени болезненности непосредственного контакта с каждой из них.

Реакции лошади на слепня и на овода √ явления двух различных категорий. Первая √ реакция индивидуальная. Вторая √ видовая.

Другой пример видовой реакции я наблюдал на собаках, имеющих открытую рану. В нормальном состоянии собаки относительно спокойно реагируют на летающих вокруг и на садящихся на них мух, не превышающих размером и грамотностью жужжания домовую или жигалку. Но при наличии открытой раны собака становится очень нервозной. Она внимательно следит за всеми летающими вокруг мухами и пытается схватить каждую приближающуюся к ней. Такое поведение собаки продолжается до тех пор, пока не закроется ее рана. Оно понятно, если принять во внимание, что некоторые мухи откладывают в раны яйца или хотя бы просто вносят инфекцию. Но собака, конечно, не сознает этого, а ее защитная реакция против этой опасности основана на видовом опыте, а не на индивидуальном.

Сущность индивидуального поведения не имеет, собственно, никакой научной трактовки. Его называют инстинктивным, врожденным. Но что разъясняют эти эпитеты? Теория естественного отбора даст ответ на вопрос о происхождении инстинктов, как и о происхождении вообще всех свойств организмов. Но, во-первых, объяснение с точки зрения этой теории данных явлений, так же мало убедительно, как и объяснение с ее помощью всего вообще процесса эволюции. А во-вторых, знание происхождения какого-либо явления само по себе еще недостаточно для понимания его сущности. Да мы и не будем пока пытаться точно определить природу надындивидуального поведения и решать вопрос о происхождении инстинктов. Возможно, что в настоящее время у нас не только нет необходимых для этого фактических данных, но даже не выработаны и сами понятия, с которыми надлежит оперировать в этой области. Но это не мешает нам собирать относящиеся сюда факты, классифицировать их, отмечать наблюдающиеся закономерности и пытаться истолковывать их, исходя из принимаемых нами общих положений.

Наиболее отчетливо надындивидуальное поведение проявляется в коллективных действиях общественных животных. В человеческом обществе действия коллектива определяются сознательно поставленной себе этим коллективом или его вожаком целью*. Руководствуясь этой целью и имея определенный план ее достижения, люди воздвигают города, развивают разные отрасли хозяйства, распределяют добываемые средства к существованию и т.п. Общественные насекомые также строят общие для всей колонии жилища, организованно добывают и распределяют пищу, воспитывают потомство и совершают многие другие действия, в которых принимает участие множество отдельных особей. Характерно при этом, что в результате этих действий создается вполне определенное и гармоничное целое и жизнь этого целого протекает также по строго определенному образцу.

___________________________________________________________

* Справедливость, этого положения, конечно, лишь относительная. Но рациональная направленность действий человеческого коллектива настолько доминирует над другими их мотивами, что последними для простоты изложения можно пренебречь.

Если эта целостность так или иначе нарушается, то мгновенно деятельность определенной части особей колонии направляется на ее восстановление. Этого не могло бы быть, если бы каждый член колонии выполнял в каждый данный момент работу, случайно выбранную им по каким-то побуждениям. В то же время совершенно исключена возможность какого бы то ни было централизованного руководства деятельностью всего населения колонии со стороны какого-либо одного из ее членов. Чем же осуществляется координация и регуляция действий отдельных индивидов колониального целого?

Задавши себе этот вопрос, нельзя не подумать о том, что он в точно такой же форме стоял перед эмбриологами, наблюдавшими поведение многочисленных элементов, составляющих тело развивающегося организма. Там также имело место согласованное перемещение этих элементов, их дифференциация в ходе развития зародыша, регуляция формы и функции при их нарушении. Упорядоченность всех этих процессов также наталкивала на мысль о существовании какого-то координирующего и регулирующего принципа. Гурвич нашел такой принцип. Это √ принцип поля.

Гурвич первоначально продемонстрировал его на максимально простых примерах. Именно на таких, когда элементы развивающегося зачатка были однородны (цветки соцветия ромашки, нити грибного мицелия), а его дефинитивная форма достаточно проста. Только при этих условиях и могла быть уловлена картина поля, максимально близкая к схеме, что необходимо для первоначальной формулировки и наглядной демонстрации открытого принципа. В более сложных развивающихся структурах элементы поля не проступали бы с такой ясностью. Получив общую идею поля, Гурвич распространил ее и на более сложные картины развития и функционирования организмов и в конечном итоге формулировал ее как универсальный принцип. При этом он отметил как важнейшее свойство всех биологических полей их строгую видовую специфичность.

Наблюдая деятельность общественных насекомых, мы можем отметить: 1) при этой деятельности имеют место согласованные действия многочисленных членов колонии, направленные на создание, функционирование и регуляцию структуры и функций некоего целого; 2) это целое и по форме, и по функционированию строго специфично для каждого вида. Таким образом, мы видим здесь два важнейших признака наличия поля. Не будет ли законным предположить, что принцип поля приложим и к данной категории явлений?

Поля, описанные Гурвичем и Смирновым, вполне наглядны. Если их физическая природа пока может быть только предметом предположений, то объекты и характер действия каждого данного поля, его конфигурация, центр, векторы √ могут быть определены, описаны и изображены. Конечно, ни о чем подобном в отношении поля муравьиной или пчелиной колонии мы пока говорить не можем. Следовательно, если для демонстрируемых полей мы можем ставить вопрос об их источнике и о природе действующих в них сил, то для процессов, в которых согласованно действуют не элементы ткани, органа или особи, а отдельные индивиды, нужно искать способов их выражения в понятиях поля. Это, конечно, прежде всего требует возможно более точного описания этих процессов в каких-то объективных терминах. Принцип действия эмбриональных полей носит характер нормирования. Таково же должно быть и действие полей надындивидуального целого. А раз это так, то закономерности этих полей могут быть выявлены только статистически. Найти способы приложения статистических методов к изучению целостных животных коллективов, быть может, составляет в данный момент важнейшую практическую задачу в данной области.

Развитие каждого организма и его индивидуальная жизнь составляют непрерывную цепь процессов, в которых принимает участие огромное количество отдельных структурных элементов, действующих согласованно. Каждый организм, выполняя свои жизненные функции, т.е. добывая пищу, размножаясь, реагируя на воздействия внешних факторов и на действия других особей своего вида, своих врагов, животных, служащих ему добычей и т.п. √ действует строго определенным и характерным для данного вида образом. Если мы принимаем, что координация действий элементов органического целого (индивидуального и надындивидуального) осуществляется по принципу поля, то решительно все проявления жизни должны рассматриваться в рамках этого понятия. Отсюда вытекает чрезвычайная его важность. Можно без преувеличения сказать, что с его появлением вся биология поднимается на новую, более высокую ступень. Но еще раз нужно подчеркнуть, что в настоящее время в понятиях теории поля описано еще ничтожно мало жизненных явлений, при этом относительно простых и очень ограниченного круга.

Описанные до сих пор биологические поля удалось демонстрировать благодаря возможности спроектировать элементы развивающегося целого на плоскость. Но даже и простейшие поля действуют в пространстве. И скорее всего √ в пространстве более чем трехмерном. Учитывая это, можно понять, какая гигантская работа предстоит биологам при описании всех процессов жизни индивида и вида в понятиях поля.

Трудность оперирования этими понятиями еще неизмеримо возрастает вследствие того, что биологические поля, по крайней мере многие из них, не статичны. Морфогенное поле развивающегося органа или зародыша непрерывно изменяется. Морфогенные поля соседних развивающихся органов взаимодействуют между собой. Нужно полагать, что расчет действия общего и главнейших частных полей развивающегося зародыша даже наиболее просто организованного животного окажется технически несравненно более трудным, чем расчет действия самой сложной машины. Но это совершенно в порядке вещей. √ Современные физики, правы, когда они говорят об отсталости биологии в сравнении с их собственной дисциплиной, имея при этом в виде нестрогость наших понятий, неточность описаний биологических явлений, отсутствие настоящих теорий и т.п. Но они слабо представляют, насколько нам трудно поднять свои исследования до уровня, достигнутого современной физикой, вследствие неизмеримо большей сложности биологических процессов сравнительно с физическими или химическими. А самое главное, √ если такой уровень будет достигнут в биологии, то и он окажется слишком низким для решения основных проблем жизни. И это уже не из-за сложности изучаемых процессов, а из-за тонкости и необычности для современной науки понятий, в каких может быть постигаема жизнь. Но об этом будет сказано ниже. А сейчас я хочу высказать некоторые дальнейшие соображения о приложении принципа поля к пониманию биологических явлений.

Этот принцип осуществляется в жизни индивида и вида универсально, во всех ее проявлениях и на всех этапах. Но нетрудно видеть, что сами эти проявления подразделяются на две категории. Одни из них обнимают процессы развития вида, т.е. перехода латентной (потенциальной) формы его существования в развернутую (актуальную). Другие заключаются в поведении элементов органического целого (особи, колонии, вида), обеспечивающем его существование, его целостность (жизненное единство) как такового и сохранение его формы. В обоих этих случаях имеет место координированное действие многочисленных элементов целого, т.e. проявляется принцип поля. Но в процессе развития его объект (индивид) формируется, т.е. непрерывно изменяется как морфологически, так и физиологически. В соответствии с этим и поля развития (эмбриональные или морфогенные поля) отличаются динамичностью. В каждый данный момент любое поле развивающегося органа, всего зародыша или молодой развивающейся особи отлично от того, каким оно было в момент предшествующий. В противоположность этому, поля, регулирующие поведение элементов органического образования, обеспечивающее сохранение его целостности, √ назовем их морфофилактическими, √ относительно стабильны, консервативны. Их действие ведь и направлено на сохранение определенного стандарта жизни вида, формы его существования*.

__________________________________________

* Понятие морфофилактического поля могло бы дать для нас не чисто умозрительным, а восприниматься более непосредственно, если бы в жизни человека индивидуальное не преобладало в такой мере над видовым. Развитие разума и его основное значение в деятельности человека до минимума сократило в его жизни удельный вес действий, совершаемых в порядке подчинения видовому полю Homo sapiens. Мы не ощущаем своего видового поля непосредственно. Между тем нужно думать, что для паука его видовое морфологическое поле не менее конкретная реальность, чем его паутинная сеть, а векторы этого поля воспринимаются им столь же ощутимо, как нити паутины, по которым он передвигается из одного конца сети в другой. Счастливый паук? Отсутствие разума позволяет ему воспринимать высшие реальности, существование которых ученые боятся даже признавать.

Но наряду с циклическими изменениями своего состояния виды претерпевают также и изменения эволюционные, проделывая в системе рода, семейства, отряда и т.д. развитие филогенетическое. Таким образом, видовое поле также не стабильно. Оно изменяется и эволюционизирует до некоторой степени подобно тому, как изменяется эмбриональное поле развивающейся особи. Если всякое индивидуальное развитие регулируется полем, то более чем естественно допустить, что принцип поля сохраняет свою силу и применительно к филогенезу.

Но филогенез, собственно, охватывает виды лишь постольку, поскольку они входят в состав высших таксономических групп: родов, семейств, отрядов и т.д. Процесс эволюции органического мира, конечно, заключается в последовательном изменении не видов, а более крупных ветвей растительного и животного царства. Виды же участвуют в нем лишь как конкретные носители признаков этих крупных подразделений. Если мы говорим, например, о филогенетическом развитии лошадей, то мы при этом имеем в виду развитие рода Equus или даже семейства Equieae (лошадей), но, конечно, не вида Equus cabalus (рабочих лошадей) или Equus asinus (ослов). Применяя принцип поля ко всем проявлениям жизни индивида и вида, мы конкретно представляем себе объекты действия поля. Индивид представляется как реальность решительно каждому человеку. Реальность вида воспринимается не так непосредственно. Однако бессознательно она принимается также не одними только биологами, поскольку понятия, обозначающие виды, каковы, например, собака, ворона, гадюка, лещ, распространены в самом широком общежитии. Хотя научное определение сущности вида, как мы знаем, оказалось настолько трудным, что ни одно из предлагавшихся до сих пор определений этого понятия не может считаться удовлетворительным. В своей статье о подчиненных виду таксономических единицах я дал определение вида, не могущее, по крайней мере, вызывать формальных возражений. Там же я указал, что вид как реальность манифестируется через свое жизненное единство. Но для всякого, кто занимался систематикой и при этом серьезно задумывался над вопросами теории системы и над сущностью естественной системы организмов, совершенно очевидно, что реальностями являются не только виды, но также роды, семейства и все еще более высокие таксономические группы.

Говоря о реальности той или иной таксономической группы, мы непременно должны признавать за ней некоторое объективно существующее и поддающееся демонстрации единство. Единство вида демонстрируется поведением его особей, направленным на поддержание его существования в целом. Поэтому мы вправе говорить о жизненном единстве вида. Но в поведении видов нет ничего подобного такому жизненному единству в отношении рода. Нет никакого основания для предположения о существовании какой-то общности действий видов, направленной на поддержание целостности рода, или родов в отношении семейства и т.д. И в то же время и родам, и семействам, и всем другим таксономическим группам свойственны единство и целостность. И каждая из них участвует в эволюционном процессе как нечто единое и целостное. Систематик вполне отчетливо воспринимает единство высших таксономических групп как единство морфологическое, в основе которого лежит тип данной группы. О понятии типа в систематике я писал в своем не опубликованном сочинении ╚О принципах систематики╩. Но весь аспект этой работы чисто онтологический. В ней совершенно не затрагивается сторона эволюции форм, а они рассматриваются лишь как элементы уже существующей естественной системы, т.е. статически. Но совершенно ясно, что свойственное высшим таксономическим группам единство не может быть исключительно морфологическим и не распространяться ни на какие другие стороны их бытия. Для нас это единство манифестируется не только через форму, но еще и через поведение этих групп в эволюционном процессе, в котором они участвуют каждая как нечто целое и единое. Об этом, как мне кажется, достаточно свидетельствует наличие закономерностей эволюционного процесса, не только общих для всех или для большинства организмов, но также и таких, которые характерны для отдельных их групп. Но морфологическая характеристика группы и ее поведение в эволюционном процессе это только те ее свойства, которые на данном уровне наших знаний манифестируют ее единство для нас. Вряд ли можно сомневаться, что таких признаков единства высших таксономических групп в действительности имеется больше. Но полнота постижения их зависит, вероятно, не только от глубины наших знаний, но также и от познавательной силы человеческого ума.

Из факта целостности таксономических групп и из их единства, выражающегося в единстве плана их строения и поведения в эволюционном процессе, мы можем заключить о существовании полей, регулирующих и координирующих этот процесс. Эти поля можно назвать филогенетическими. Поскольку тип группы является ее наиболее полной характеристикой, мы можем видеть сущность эволюционного процесса в эволюции типов групп. При этом понятие типа приобретает динамическое значение, тогда как до сих пор оно употреблялось лишь в статическом понимании.

Все сказанное, конечно, не составляет никакого открытия. Оно имеет целью лишь подчеркнуть исключительную ценность введенного А.Г. Гурвичем понятия биологического поля, которое, как мне кажется, до сих пор не получило должной оценки со стороны биологов. Между тем введение этого понятия должно составить важнейший этап в развитии всей биологии. По своему значению понятие биологического поля может сравниться разве лишь что с понятием типа, введенным Гете. Тут уместно заметить, что и это последнее также не сыграло той революционизирующей роли в биологии, которую оно по праву должно было бы сыграть. Не сыграло в свое время и остается не оцененным достаточно вплоть до наших дней. В этом нельзя не видеть подтверждения справедливости положения, что биологические понятия несравненно тоньше и сложнее тех, с какими оперируют физики и химики. В связи с этим и прогресс чисто биологических идей (от которого только и зависит прогресс всей биологии как науки) так сильно затруднен.

В то же время армия ученых-биологов растет. Они интенсивно разрабатывают разнообразные разделы биологии... Кроме главных. Здесь большинство их пасует перед грандиозностью идей, открывающих перспективы познания самой сущности жизни.. Но желание проникнуть в эти тайны, конечно, у биологов имеется и они с жадностью ищут ключа к ним, устремляя свои усилия по тем каналам, успешное продвижение по которым возможно без приближения к необычным для естествоиспытателя идеям. Эти идеи постигаются полусознательно-полуинтуитивно. В их царстве стирается граница между творчеством ученого и художника. Там царит то единство науки и искусства, в котором они находились при своем зарождении и к которому, по предвидению Гете, они должны прийти вновь.

Математики, физики и химики счастливы в том отношении, что у них нет такого разрыва между размером их труда и достигаемых научных результатов, какой имеется у биологов. Они относительно часто получают за свой большой труд вознаграждение в виде великих открытий. Биологи тоже жаждут великих открытий. Но пути, которые они избирают, приводят только к призракам таких открытий. Однако такой призрак, появляясь, так привлекает к себе умы биологов, что они, попав во власть ослепившей их великой, как им кажется, идеи, устремляются на разработку вопросов, по своей важности не идущих ни в какое сравнение с действительно ключевыми проблемами биологии. Так было после появления Дарвиновой теории естественного подбора. Несомненно, ослепление ею (не эволюционной идеей вообще!) направило ученых в сторону от важнейших вопросов морфологии, поставленных Гете, и от построения естественной системы. При этом положительный итог конкретных исследований, произведенных для укрепления теории естественного подбора, просто тонет в потоке совершенно беспочвенных спекуляций в пользу этой теории или против нее.

Теория биологического поля, сформулированная уже более пяти десятков лет тому назад, также покамест не привлекала должного внимания биологов. Вероятно, именно потому, что это теория чисто-биологическая. А биологи гораздо охотнее избирают так называемые ╚пограничные╩ области. При этом они, как правило, теряют из виду биологическое значение своих исследований. Они становятся математиками (притом плохими), уходя в биометрию; химиками, занимаясь биохимией; геохимиками, занимаясь экологией и, особенно, гидробиологией; географами, переходя от гидробиологии к лимнологии; уходят в историческую геологию, занимаясь биогеографией. Движение в стороны от биологии происходит легко, так как оно направлено по пути меньшего сопротивления, поскольку биологические проблемы, несомненно, сложнее химических, географических и геологических. В то же время для разработки последних применяются более ╚точные╩ и технически более сложные методы. Это импонирует биологам, полагающим, что такие методы сообщают их исследованиям большую научность.

Однако при всей универсальности принципа биологическою поля и при всем его значении как истинно биологической теории его применение к решению биологических проблем все же ограничено определенными пределами. Принцип поля объясняет ход развития, перемещения частей и деятельность органического целого: индивида, коллектива особей, вида, а также и более высоких таксономических групп, т.е. ход филогенеза. Во всех этих случаях возникают какие-то структуры, создается форма. На ее осуществление и сохранение направлены процессы развития и регуляции, протекающие в соответствии с законами морфогенных, морфофилактических и филогенетических полей. Изучая эти поля, мы для каждого отдельного случая можем получить ответ на вопрос, каким путем образовалась данная форма, т.е. в идеальном случае, зная конфигурацию, векторы и эволюцию соответствующих полей, мы можем понять форму как необходимое их порождение. Но нетрудно видеть, что рядом с вопросом о механизме возникновения формы стоит и другой: почему же именно эта форма возникает в результате морфогенного процесса? А не происходит ли наоборот: не процесс ли этот протекает таким образом, чтобы в результате его осуществилась данная форма?

Эмбриональное поле соцветия ромашки определяет параболическую форму его внешнего контура. В расположении цветков по параболической кривой есть определенный биологический смысл. Конечно, можно допустить, что эта форма оказалась счастливой случайностью, поскольку форма соцветия, обусловленная параметрами поля, не могла получиться иной. Но если эта обусловленность чисто механическая, то она вовсе не обязательно должна привести к возникновению структуры, имеющей значение для выполнения определенной жизненной функции. Даже наоборот, √ возникновение такой структуры было бы крайне маловероятно. Между тем любой морфогенный процесс завершается появлением именно определенным образом функционирующей структуры, ведущего определенный образ жизни организма. В результате эмбрионального процесса каждый раз создается не какая-то форма вообще, а форма, имеющая определенный биологический смысл. По самой грубой аналогии с любыми машинами, выполняющими строго заданную работу, мы должны допустить, что конечный результат всякого развития, т.е. форма, обеспечивающая выполнение определенной функции, должна быть каким-то образом запрограммирована.

Предложив принцип эмбрионального поля для объяснения способа осуществления в процессе развития дефинитивной формы, Гурвич, конечно, не мог пройти мимо вопроса о связи между самим этим процессом и его конечным результатом. Ведь слишком уже ясно было видно, что элементы развивающегося целого как бы стремятся достигнуть определенного положения. Что форма органа словно бы задана и в каком-то виде существует еще до того, как он развился. Иными словами, что она имеет виртуальный характер. Но это справедливо не только в отношении конечной формы органа, но и для его формы на любом этапе развития. Поэтому виртуальную форму, определяющую результат процесса развития в любой его момент, Гурвич назвал динамически преформированной морфой. И этим он ввел в первоначальную формулировку принципа поля элемент телеологии.

Но, как видно, допуская этот элемент в научном построении, Гурвич все же стремился к тому, чтобы место его было минимальным. Психологически это вполне оправданно. Все развитие науки до настоящего времени шло по пути расширения области каузального толкования явлений за счет телеологического, характерного для религии, и современному естествознанию телеологические категории совершенно чужды. Последовательно разрабатывая принцип поля и установив понятие клеточного поля, Гурвич подвел под него физико-химический фундамент. Клеточное поле Гурвич считал элементарным, лежащим в основе всего развития организма и определяющим свойства всех частных полей, возникающих в онтогенезе, следовательно, и описанных им же ранее эмбриональных полей. При этом Гурвич, поскольку он, как сказано, считал клеточные поля целиком обусловленными физико-химически и, следовательно, каузально, √ счел возможным перенести эту обусловленность и на эмбриональные поля. В связи с этим понятие динамически преформированной морфы становилось излишним и Гурвич отказался от него.

В этом отказе Гурвич усматривал прогресс в развитии своей теории. Так ли это было в действительности? √ Само по себе открытие клеточного поля было, несомненно, важным шагом вперед. Вероятно, правильной была также идея иерархии полей, в основу которой (иерархии) было положено клеточное поле. Но спускаясь по ступеням этой иерархии, т.е. переходя от более сложных полей к более простым, а вместе с тем и к соответственно все более простым структурам, Гурвич дошел до такой ступени, когда форма упрощается настолько, что она уже выводится как простая результанта молекулярных сил. На этой ступени специфичность морфологическая сводится к структурной специфичности молекулы белка, т.е. к его видовому химизму. Однако, строго говоря, даже в самой простой клетке ее форма в целом и форма отдельных ее образований все же никак не выводится из химизма самого по себе, т.е. она не является такой его функцией, как например, форма кристалла есть целиком функция молекулярных свойств данного вещества. На пути от полей высшего порядка к полю элементарному Гурвич как бы потерял из вида форму. Но она от этого не перестала существовать. И проблема формы, всегда отличная от проблемы функции, не оказалась снятой от перевода морфологического аспекта развития в физиологический. Таким образом, стремясь избавиться от телеологического понятия динамически преформированной морфы, Гурвич не решил проблему, которую он было поставил, а ушел от нее, сведя сначала элемент формы в своих построениях к минимуму, а затем просто исключив его. И в этом никак нельзя усматривать прогресса в разработке теории поля.

Последовательное проведение каузального принципа сыграло важнейшую роль в развитии естествознания. Однако этот принцип все же, по-видимому, не универсален. Есть области, в которых он не может служить орудием познания. Между тем ввиду его исключительной роли в прогрессе науки создалось почти всеобщее убеждение, что вне каузального подхода нет научного познания природы.

В то же время в разных областях (я говорю только о биологии) мы подходим при изучении отдельных явлений к явному пределу применения каузального принципа. Есть ли он одновременно и предел научного познания? Утвердительный ответ на этот вопрос был бы очень печальным. Он означал бы, что многие стороны жизни навсегда останутся непостижимыми. Но мало сказать многие стороны. Можно смело считать, что в категориях строгой причинности нельзя постичь самую сущность жизни, смысл биологических явлений. Эти категории приложимы только к раскрытию принципов действия механизмов, с помощью которых живые существа отправляют свои жизненные функции. При изучении этих механизмов и их работы всякий антропоморфизм и телеология не только излишни, но и прямо вредны. Поэтому идиосинкразия к категории цели выработалась у биологов как защитная реакция против отклонения в опасную сторону при анализе наблюдаемых фактов. И эта боязнь принесла несомненную пользу. Однако она становится вредной как только мы переходим от изучения принципов действия биологических механизмов к постижению их смысла. А не зная этого смысла, мы не можем понять в них самого главного. Ведь во всякой машине, сделанной человеком, кроме всех ее отдельных частей √ рычагов, шестерен, винтов, гаек и т.п. √ есть еще нечто, и притом самое главное, изначальное. Это √ ее идея, назначение, т.е. самый смысл машины. Вне его машина вообще не существует. Она и непонятна, и бесполезна.

В развитии науки происходят иногда удивительные вещи. Попытки научного объяснения природы иногда приводят к тому, что в понимание ее вместо первоначальной ясности вносится чрезвычайная путаница и ученые перестают понимать то, что очевидно для ребенка. Так было подвергнуто сомнению объективное существование природы и философы тратили и продолжают тратить свои силы на решение совершенно ложного вопроса о соотношении нашего представления о мире с миром действительно существующим. Точно так же идея цели, глубоко нам врожденная и проявляющаяся так очевидно в жизни всех живых существ, оказалась полностью изгнанной из науки об этих существах.

Еще как-то можно понять исключение телеологического элемента из изучения строения, физиологии и поведения отдельного животного или растительного индивида. Хотя и здесь идея цели пронизывает буквально все. √ Всякая структура, всякая функция, всякое действие любого организма направлены на достижение определенного жизненно важного эффекта. Но совершенно непонятно, как можно постигнуть какое бы то ни было взаимодействие двух или нескольких особей одного вида, если рассматривать его вне представления о цели.

Наиболее обычно такое взаимодействие бывает связано с половым размножением. Решительно каждая его форма требует встречи двух индивидов или контакта мужских и женских половых клеток. И то и другое обязательно требует строгой целенаправленности. Было бы совершенно бесплодным занятием решать, почему встретились две конъюгирующие особи инфузорий. Но эта встреча становится понятной, если мы зададимся вопросом, для чего они встретились. Мы говорим о половом влечении у животных. Уже в самом слове ╚влечение╩ заключено понятие цели. Влечение может быть только к чему-то, к какой-то цели. Другое дело, что эта цель может быть осознанной или неосознанной. Но она во втором случае не перестает быть целью.

У некоторых паукообразных и у низших насекомых самцы прикрепляют сперматофоры к субстрату, с которого их затем забирают самки. При этом поведение самцов и самок соответствующим образом согласовано. Это последнее было бы совершенно непонятно, если не принимать во внимание его цели. Копулятивные органы самцов и самок животных, имеющих внутреннее оплодотворение, с одной стороны, резко различны, а с другой стороны, строго взаимно пригнаны. Возникновение такой пары структур немыслимо без допущения его целенаправленности, как немыслимо изготовление ключа без представления об устройстве замка и без предварительного составления плана согласованной работы того и другого.

Еще яснее принцип цели выступает в согласованных действиях общественных насекомых, например, муравьев, выполняющих сложные работы по постройке гнезда, по воспитанию молоди, сбору и распределению пищи, совершающих набеги за чужими куколками и проводящих предварительно шпионско-диверсионную работу в чужом муравейнике.

Наконец, пищевое поведение животных все сплошь целенаправлено и необъяснимо вне телеологического аспекта. И здесь физиологический механизм возникновения ощущения голода, как и механизм принятия пищи, пищеварения и т.п., может быть описан в терминах строгой каузальности. Но все поведение животного, направленное на удовлетворение потребности утолить голод, понятно только в аспекте достижения цели. Добыча для хищника есть цель, хотя она одновременно может рассматриваться и как чисто физиологический возбудитель определенных действий, направленных на ее захват хищником. И телеологический момент необходимо заключен в этих действиях уже в силу того, что они целесообразны. Добыча еще может рассматриваться как простой стимулятор в том случае, когда хищник просто гонится за видимой им или ощущаемой по запаху жертвой. Но при коллективных охотах, наблюдающихся, например, у волков, распределение ролей в стае слишком сложно, чтобы действия каждого из ее членов можно было считать простой реакцией на пищевой стимул. Последний ведь один для всей стаи, а поведение каждого волка своеобразно. Но оно направлено на достижение общей для всего коллектива цели.

Из сказанного вытекает, что в биологическом исследовании, если оно претендует на сколько-нибудь исчерпывающее решение поставленного вопроса, должны решаться две задачи. Одна из них √ раскрытие механизма изучаемого процесса или (в морфологических исследованиях) описание изучаемой структуры. Другая, которую, впрочем, правильнее было бы считать первой, √ раскрытие смысла наблюдаемого явления. Первая задача, собственно, и считается единственной научной. Вторую современный биолог назовет метафизической, что в его представлении равносильно признанию ее ненаучной.

Нельзя отрицать, что некоторые наши понятия до настоящего времени не вошли в компетенцию науки. К числу их относится и понятие цели. Говоря о цели в житейском смысле, мы непременно предполагаем, что постановка цели наших действий предшествует им во времени, и знаем, кто ставит эту цель. Это всегда √ мыслящее существо, человек. Говоря о цели действий животного, мы не знаем, кто ее ставит. Но правильно ли отсюда делать вывод, что ее не существует? Допустимо ли отрицать существование каких-либо явлений на том основании, что нам неизвестна их причина? Мы могли бы, например, не знать, что вызывает молнию и гром. Но каковы бы ни были наши догадки на этот счет, все же гроза оставалась бы для нас несомненной реальностью.

Могут сказать, что понятие цели не может быть принято нами в качестве орудия познания, потому что оно иррационально. Я не берусь решать, рационально или иррационально понятие, смысл и сущность которого, по крайней мере, в житейском его значении, нам ясны. Но в принципе оперирование иррациональными понятиями в науке ненезаконно, поскольку, например, оно допускается в математике.

Отказ от понятия цели чрезвычайно сужает поле деятельности биологии как науки, поскольку вне этой категории жизненные явления вообще непостижимы. Это, вероятно, и составляет характерную черту биологии, коренным образом отличающую ее от других естественных наук. Таким образом, биолог стоит перед дилеммой: или не касаться вообще сущности жизненных процессов и изучать только их механизмы, или же попытаться ввести категорию цели в арсенал своих рабочих понятий. Какое решение этой дилеммы более научно? √ Этот вопрос пусть каждый решает для себя.

Разработав теорию клеточного поля, Гурвич надеялся с ее помощью исключить элемент телеологии из всей концепции биологического поля. По моему глубокому убеждению, это ему не удалось. √ Динамически преформированная морфа так и продолжает присутствовать при всяком морфогенном или регуляционном процессе, определяя его результат еще до всякого его начала. Динамически преформированная морфа это √ предшествующий образ, идея, цель.

Но как же ввести такие понятия в науку? √ Я счел бы себя величайшим гением, если бы смог ответить на этот вопрос. Но я не сомневаюсь, что эта задача будет решена. И, вероятно, теперь уже не в таком далеком будущем. Мне кажется, что понятия кибернетики, каковы, например, программирование, информация, √ находятся где-то очень близко по соседству с той терминологией, которую применят биологи для расширения поля своей деятельности за пределы описания живых структур и механизмов их действия.

Я никак не хотел бы, чтобы создавалось впечатление, будто я хочу в какой-то мере умалить ценность принципа биологического поля. Наоборот, в его оценке я иду даже дальше, чем его автор. Гурвич предложил его применительно только к процессам, протекающим в рамках живого индивидуума. Я же считаю, что принципу поля подчинены также взаимоотношения индивидов внутри колоний и видов*, жизнь вида в целом и даже процесс филогенетического развития всего органического мира.

* Кстати, своеобразные поля возникают при взаимоотношениях паразита и хозяина. Зараженный паразитом организм как бы выходит за пределы своего видового поля. Многие особенности его поведения и физиологии перестают быть направленными в сторону поддержания целостности своего вида, а как бы подчиняются интересам вида-паразита. При этом возникает совершенно новая система √ паразит-хозяин. По своему существу она химерная, но это не мешает ей обладать признаками елинства и целостности, а это предполагает наличие соответствующего поля, регулирующего и координирующего отправления и деятельность обоих объединенных в своеобразную комбинацию компонентов системы. Но и в этом случае химерному полю предшествует динамически преформированная морфа долженствующего появиться химерного организма.

 

Но принцип поля может служить только для понимания механизма процессов органического развития и регуляции, а не их смысла, который не постигается вне категории цели. И эта категория должна быть освоена биологами как рабочее понятие, необходимое для доведения их исследований до должной глубины.

Важнейшим свойством динамически преформированной морфы следует считать ее специфичность. То есть то, что она предопределяет во всех случаях именно тот, а не другой, и всегда одинаковый результат развития или регуляционного процесса. Вообще, проблема специфичности представляется мне одной из центральных биологических проблем, не менее важных, пожалуй, чем проблема типа. Она пока совершенно не разработана. Попытки генетиков включить ее в свою орбиту нельзя считать сколько-нибудь удачными. В лучшем случае они, со своим арсеналом научных понятий, могли бы говорить только о механизме наследственного осуществления признаков вида, расы и т.п. Но и здесь остался бы в стороне смысл этого процесса, целенаправленного по самому своему существу. Однако дело здесь не только и не столько в недостатке методической и методологической вооруженности генетиков. Дело в том, что они вообще принципиально неправильно включили проблему специфичности в сферу явлений наследственности.

Мне кажется, что при всем удивительном развитии современной генетики она до сих пор не избавилась от понятий и терминологии, взятых целиком из житейской практики и не имеющих ничего общего с научной постановкой трактуемых вопросов.

В самом деле, наследованием в общежитии называется передача имущества данного лица после его смерти другим лицам, чаще всего детям. Говорят: он унаследовал от покойного дом, шубу, библиотеку. Это наследование в самом прямом значении. Отсюда понятен и следующий логический ход. √ Данное лицо унаследовало от отца прямоту характера, длинный нос, а от матери √ музыкальные способности. Здесь уже наследование понимается не в прямом, но в несколько метафорическом значении. Однако в данном случае √ допустимом. И именно потому, что индивидуальные свойства характера, способности, черты лица дети действительно получают от того или от другого родителя. При скрещивании сортов горошка, различающихся цветом лепестков, дочернее растение получает, ╚наследует╩ окраску цветка одного из растений-родителей.

Вся современная генетика выросла именно из изучения законов наследования индивидуальных свойств. И фактически вся ее положительная часть только в этом и заключается. Но из каждого оплодотворенного яйца развивается целый организм, в котором индивидуальные признаки родителей составляют только ничтожную и притом наименее существенную часть всего набора признаков. Более важные организационные черты каждого организма общи всем особям его вида, а еще более существенные √ всем видам рода, родам семейства и т.д., вплоть до типа. Можно ли обо всех этих признаках говорить, что они унаследованы данным индивидом от его индивидуальных родителей? √ Несомненно, это уже не наследование. Череп, висцеральный скелет, позвоночник, кишечный тракт со всеми его железами, половая система и другие основные организационные признаки любого вида позвоночных не наследуются данной его особью от родителей, а просто циклически повторяются в ходе последовательных онтогенезов, в которых жизнь данного вида поочередно переходит из потенциальной формы (половые продукты) в актуальную, развернутую (взрослые организмы) и обратно. Что повторение признаков родителей у детей не есть наследственность, видно особенно наглядно у простейших. Вряд ли можно говорить, даже в самом житейском смысле, что амеба что-то унаследовала от той особи, которая, разделившись надвое, дала существование ей и ее сестре. Она просто составляет часть этой особи и вполне подобна ей во всех своих свойствах. У растущего дерева форма листьев непрерывно повторяется на каждой вновь образующейся его ветви. Но это не означает, что она наследуется более поздними по времени появления листьями от более ранних.

Таким образом, говоря о наследственности в настоящем смысле слова и о подлинном наследовании, мы должны иметь в виду только механизм и закономерности передачи родителями детям их индивидуальных и вообще внутривидовых, расовых, породных, сортовых и т.п. признаков. Признаки видовые, родовые и т.д. не наследуются, а повторяются в ряду онтогенезов. Вопрос же о механизме и закономерностях повторения этих признаков входит в компетенцию проблемы специфичности.

Для полного осмысления предмета биологии в ее арсенал необходимо ввести не только категорию цели. Жизни глубоко присуща не только целесообразность всех ее проявлений. У нее есть еще одна сторона, опять-таки в высшей степени характерная, но еще менее обращавшая на себя внимание ученых, чем целесообразность. Живые существа, помимо того, что их строение и химизм замечательно приспособлены к выполнению разнообразных и специфичных жизненных функций, еще и красивы. При этом красота организмов возрастает по мере общего усложнения и совершенствования форм жизни. У наиболее просто организованных живых существ она почти не выходит за пределы простой симметрии, свойственной не только органическому миру, но природе вообще и проявляющейся уже в очень совершенной форме в мире кристаллов. Почти все структуры растений, вплоть до высших их представителей, цветковых, также более или менее просто симметричны. У животных встречаются более сложные формы симметрии, к прямолинейным ее формам присоединяются криволинейные, а далее появляются структуры, в высокой степени совершенные в эстетическом отношении, но уже не сводимые к сколько-нибудь простым проявлениям симметрии. Принцип прекрасного охватывает не только форму живых существ, но и их поведение. Ему в полной мере подчинены, например, игры молодых животных, поведение ухаживания, брачные игры и танцы, существующие не только у позвоночных, но и у многих других высокоорганизованных животных.

Мнение, что красота в природе есть нечто привнесенное в нее нами и объективно не существующее √ так же близоруко и так же противоречит простому чувству реальности, как целиком надуманное сомнение в реальности видимого мира или в существовании цели поведения живых существ. Вправе ли биолог закрывать глаза на явление, широчайше распространенное в органическом мире, и просто отмахиваться от него на том основании, что у него нет терминов для оперирования с понятиями, в которых это явление постигается. Мне кажется, насущно необходимым вводить эти понятия в науку и разрабатывать соответствующую терминологию. Жизнь не будет постигнута достаточно полно вне категории красоты, как она не будет понята вне категории цели.

Но отсюда с необходимостью вытекает, что автор действительно универсальной биологической теории должен глубоко понимать искусство. Исследователь, которому неведома одержимость прекрасным и в котором великие произведения искусства не вызывают более сильных переживаний, чем хороший обед, не может ожидать, что он скажет великое слово в биологии.

Но каковы же тогда перспективы поднятия биологии на высоту, соответствующую ее огромной важности задачам и целям? Каковы шансы появления на свет ученого, способного выполнить эту миссию? √ Такой ученый должен соединять в себе в высокой степени развитые и глубоко противоположные по самой своей сути качества. Его мышление должно быть в высшей степени конкретным. Ведь он имеет дело прежде всего с конкретными и чрезвычайно разнообразными предметами и фактами, из которых каждый есть нечто совсем отдельное, свойственное только данному и никакому другому виду, роду, семейству и т.д. Факты в биологии постигаются только наглядно. Ее объекты познаются исключительно глазами и при этом не с первого взгляда, а после многократного рассмотрения с разных сторон и в разных ракурсах. Чтобы знать о них что-то, их нужно держать в руках. Если в какой-то мере существуют самостоятельно экспериментальная и теоретическая физика, то чисто теоретическая биология немыслима. Биолог может обладать огромной эрудицией, но если он не держал в своих руках разных животных и разнообразные растения и не рассматривал их своими глазами, то можно с уверенностью сказать, что из его теоретизирования заведомо ничего не получится. Теория в биологии может быть только эманацией, исходящей от фактов. Но при конкретности мышления биолог должен оперировать со столь отвлеченными понятиями, какие не встречаются ни в какой другой области естествознания. Соединение таких противоположных свойств в одном лице чрезвычайно маловероятно.

Тонкость биологических понятий требует большой точности в оперировании ими, так как незначительная нестрогость при этом может привести к серьезным ошибкам в выводах. Следовательно, биолог должен мыслить строго научно. Но в то же время он должен быть в высокой степени эмоционален, так как без этого он не в состоянии воспринимать искусство, вне категорий которого, как только что было сказано, непостижима одна из важнейших сторон жизни.√ Снова требование совмещения в одном лице глубоко противоположных свойств.

Таким образом, прогноз появления великой биологической теории, а с нею и постижения глубокой сущности явлений жизни, получается малоутешительный. Он был бы совсем печальным, если бы на протяжении всей истории биологии ни разу не появлялся ученый, в полной мере одаренный всеми перечисленными взаимно противоположными данными. Но такой интеллект трудился однажды над решением биологических проблем. Это был Гете. К сожалению, в его время запас фактических знаний о жизни был слишком мал, чтобы на его основе можно было построить всеобъемлющую биологическую теорию. Гете ввел в морфологию понятие типа. Значение его исключительно велико и, вероятно, не только для биологии, но также для наук, имеющих предметом различные стороны духовной деятельности человека, каковы лингвистика, искусствоведение, история искусства, науки и техники и т.п. Но главное √ сам факт появления исследователя, способного ставить и решать подлинно биологические проблемы, вселяет надежду, что и биология как наука может подняться на подобающую ей высоту. Вероятность этого равна вероятности появления гения. Последняя всегда очень мала, но все же не равна нулю.

Примечание

[+1] Гурвич Александр Гаврилович (1874 √ 1954) √ советский биолог, специалист по эмбриологии, цитологии, физиологии клеточного деления (митогенезу). Лауреат Государственной премии СССР (1941). Его исследования по теоретической биологии и по философии биологии связаны с разработкой понятия ╚биологическое поле╩. Ряд его работ, в том числе упоминаемые в переписке ╚Натуралистические понятия╩, ╚Записки╩, остались неопубликованными.

[+2] Смирнов Евгений Сергеевич (1898 √ 1977) √ зоолог-систематик, создатель т.н. конгрегационной систематики, в которой таксон понимался как совокупность (конгрегация) подчиненных таксонов, группирующихся вокруг некоторого центра.

 

Stolica.ru

<< ] Начала Этногенеза ] Оглавление ] >> ]

Top