Труды Льва Гумилёва АнналыВведение Исторические карты Поиск Дискуссия   ? / !     @
Stolica.ru
Реклама в Интернет

Глава 5. АРХАИЧЕСКАЯ ГРЕЦИЯ

heu101 Карта 1. Греция в период формирования раннеклассового общества (52 КВ).

Ю.В.Андреев

1. ИСТОРИЯ ГРЕЦИИ В XI-IX вв.

Можно считать неоспоримо доказанным, что классовое общество и государство, а вместе с ними и цивилизация зарождались на греческой почве дважды с большим разрывом во времени: сначала в первой половине II тыс. до н. э. и вторично в первой половине I тыс. до н. э. Поэтому всю историю древней Греции сейчас принято делить на две большие эпохи:

1. эпоху микенской, или крито-микенской, дворцовой цивилизации и
2. эпоху античной полисной цивилизации.

Первая из этих цивилизаций сошла с исторической сцены при загадочных, до конца еще так и не проясненных обстоятельствах примерно в конце XII в. Эпоха же античной цивилизации начинается лишь через три с половиной и даже четыре столетия.

Таким образом, имеет место довольно значительный временной "зазор", и неизбежно встает вопрос: какое место занимает этот хронологический отрезок (в литературе его иногда обозначают как "темные века") в общем процессе исторического развития греческого общества? Был ли он своеобразным мостом, соединившим две весьма несхожие исторические эпохи и цивилизации, или же, наоборот, он разделил их глубочайшей пропастью?

Археологические исследования последних лет позволили выяснить подлинные масштабы страшной катастрофы, пережитой микенской цивилизацией на рубеже XIII-XII вв., а также проследить основные этапы ее упадка в последующий период. Логическим завершением этого процесса была глубокая депрессия, охватившая основные районы материковой и островной Греции в течение так называемого субмикенского периода (1125-1025 гг.). Основная отличительная его черта - удручающая бедность материальной культуры, за которой скрывались резкое снижение жизненного уровня основной массы населения Греции и столь же резкий упадок производительных сил страны. Дошедшие до нас изделия субмикенских гончаров производят самое безотрадное впечатление. Они очень грубы по форме, небрежно сформованы, лишены даже элементарного изящества. Их росписи крайне примитивны и невыразительны. Как правило, в них повторяется мотив спирали - один из немногих элементов декоративного убранства, унаследованных от микенского искусства.

Общая численность изделий из металла, дошедших от этого периода, крайне невелика. Крупные предметы, например оружие, встречаются редко. Преобладают мелкие поделки вроде фибул или колец. Судя по всему, население Греции страдало от хронического недостатка металла, прежде всего бронзы, которая в XII - первой половине XI в. еще оставалась основой всей греческой индустрии. Объяснение этого дефицита следует, по-видимому, искать в том состоянии изоляции от внешнего мира, в котором балканская Греция оказалась еще до начала субмикенского периода. Отрезанные от внешних источников сырья и не располагавшие достаточными внутренними ресурсами металла, греческие общины вынуждены были ввести режим строжайшей экономии. Дело доходит до того, что некоторые житейски необходимые предметы, например наконечники стрел или вкладыши для лезвий ножей, начинают изготовлять не из бронзы или меди, а из камня - обсидиана.

Правда, почти в это же самое время в Греции появились и первые изделия из железа. К самому началу периода относятся разрозненные находки бронзовых ножей с железными вкладышами. Как считают специалисты-археологи, эти ножи были завезены в Грецию с Кипра или, может быть, из Сирии. Ближе к концу того же периода (во второй половине XI в.) железные мечи и кинжалы появляются в отдельных могилах афинского Керамика, некрополя на о. Саламине, в Тиринфе, на некоторых островах Центральной Эгеиды и Додеканеса. Можно предполагать, что к этому времени техника обработки железа в какой-то степени была уже освоена самими греками. Однако очаги железной индустрии были еще крайне немногочисленны и едва ли могли обеспечить достаточным количеством металла все население страны. Решающий шаг в этом направлении был сделан лишь в Х столетии.

Еще одна отличительная черта субмикенского периода заключалась в решительном разрыве с традициями микенской эпохи. Наиболее распространенный в микенское время способ захоронения в камерных гробницах вытесняется индивидуальными захоронениями в ящичных могилах (цистах) или в простых ямах. Состав погребального инвентаря сильно удешевляется и сокращается. В подавляющем большинстве могил афинского Керамика найдена только глиняная посуда, причем самого дешевого и грубого сорта, и кое-что из вещей личного обихода, также самых заурядных (булавки, фибулы, бронзовые или железные кольца), совсем нет оружия. Различия между богатыми и бедными могилами совершенно стираются.

Ближе к концу периода во многих местах, например в Аттике, Беотии, на Крите, появляется еще один новый обычай - кремация и обычно сопутствующие ей захоронения в урнах. В этом опять-таки следует видеть отступление от традиционных микенских обычаев (господствующим способом погребения в микенскую эпоху было трупоположение; трупосожжение встречается лишь эпизодически).

Аналогичный разрыв с микенскими традициями наблюдается и в сфере культа. Даже в наиболее крупных греческих святилищах, существовавших как в микенскую эпоху, так и в более поздние времена (начиная примерно с IX-VIII вв.), отсутствуют какие бы то ни было следы культовой деятельности: остатки построек, вотивные статуэтки, даже керамика. Такую ситуацию, свидетельствующую о замирании религиозной жизни, археологи обнаруживают, в частности, в Дельфах, на Делосе, в святилище Геры на Самосе и в некоторых других местах. Исключение из общего правила составляет только Крит, где почитание богов в традиционных формах минойского ритуала, как кажется, не прерывалось на протяжении всего периода.

Важнейшим фактором, способствовавшим искоренению микенских культурных традиций, безусловно, должна считаться резко возросшая мобильность основной массы населения Греции. Начавшийся еще в первой половине XII в. отток населения из наиболее пострадавших от варварского вторжения районов страны продолжался также и в субмикенский период. Судьба основной массы эмигрантов остается неизвестной. Значительная их часть, по всей вероятности, осела на Кипре, где в это время наблюдаются некоторые изменения в составе населения. Отдельные группы могли добраться до западного побережья Малой Азии и близлежащих островов, положив начало так называемой ионийской колонизации этого района (наиболее ранние образцы субмикенской керамики, найденные в Милете, датируются первой половиной XI в.)

В самой Греции подавляющее большинство микенских поселений, как больших, так и малых, было покинуто обитателями. Следы вторичного заселения микенских цитаделей и городков встречаются лишь эпизодически и, как правило, после длительного перерыва. Почти все вновь основанные поселения субмикенского периода, а их число очень невелико, располагаются на некотором удалении от микенских руин, которых люди того времени, по-видимому, суеверно сторонились. Так, в Афинах вскоре после того, как был покинут обитателями дворец на акрополе, около 1100 г, появляется новое поселение, но уже вдали от цитадели - в районе позднейшей агоры.

Пожалуй, никакой другой период в истории Греции не напоминает так близко знаменитое фукидидовское описание примитивной жизни эллинских племен с их непрерывными передвижениями с места на место, хронической бедностью и неуверенностью в завтрашнем дне (I, 2).

Если попытаться экстраполировать все эти симптомы культурного упадка и регресса в недоступную нашему непосредственному наблюдению сферу социально-экономических отношений, мы почти неизбежно должны будем признать, что в XII-XI вв. греческое общество было отброшено далеко назад, на стадию первобытнообщинного строя и, по существу, снова вернулось к той исходной черте, с которой когда-то (в XVII столетии) начиналось становление микенской цивилизации. В принципе такую возможность, по-видимому, нельзя считать полностью исключенной. Волна переселения народов, обрушившаяся на Грецию на рубеже XIII-XII вв., могла смыть непрочный слой элитарной дворцовой культуры, заменив его самыми примитивными типами жилищ и погребений, самыми архаичными и незатейливыми формами декоративного искусства. Все эти феномены упадка были обострены и усилены благодаря приходу новой волны грекоязычных племен (дорийцев и других представителей так называемой северо-западной группы греческих диалектов), культура которых до этого времени оставалась почти не затронутой минойскими и микенскими влияниями.

Однако, делая выводы такого рода, необходимо соблюдать чрезвычайную осторожность. Нельзя забывать о том, что археология при всех ее неоспоримых достоинствах в качестве источника объективной исторической информации все же едва ли способна дать вполне адекватную действительности картину социально-экономического развития Греции в этот отдаленный период ее истории. Многие важные особенности этого процесса, конечно, невозможно восстановить, имея перед глазами лишь обломки глиняной посуды да наконечники копий и стрел. Многое приходится домысливать, используя свидетельства гораздо более поздних письменных источников, а также и археологический материал, находящийся уже вне рамок рассматриваемого периода.

Как показали специальные исследования, многочисленные минойско-микенские реминисценции прослеживаются в греческой культуре, особенно в такой наиболее консервативной ее области, как религия и культ, вплоть до эпохи эллинизма. К микенской эпохе восходят имена большинства богов, многие образы и сюжеты греческой мифологии, некоторые важные элементы религиозной обрядности. Случаи сохранения микенских традиций отмечены также в сфере изобразительного и прикладного искусства (отдельные орнаментальные мотивы, например мотив спирали; некоторые виды мелкой пластики и т. п.), в архитектуре и градостроении (постройки в форме мегарона, конгломератный принцип застройки жилых кварталов). Следует, однако, подчеркнуть, что во всех этих случаях речь может идти лишь о консервации и последующей регенерации отдельных, чаще всего разрозненных элементов того, что когда-то было большим и сложным культурным комплексом. Сам же комплекс там, где это удается проследить, либо совершенно исчезает, либо преображается до неузнаваемости, т. е. фактически создается заново.

Так, если взять микенскую систему религиозных представлений, то какие-то ее части, например имена богов, отчасти, возможно, также связанные с ними образы, некоторые обряды вполне могли перейти из одной эпохи в другую. Но вся система в целом была в корне перестроена. Изменилась ее структура, изменились и отношения между составляющими ее элементами. Если центральной фигурой микенского пантеона было, судя по имеющимся у нас данным, женское божество - богиня-Мать, богиня-Владычица, то уже у Гомера мы находим совсем иную, чисто патриархальную схему организации мира богов (в центре его стоит бог-отец Зевс, которому подчинены все прочие как мужские, так и женские божества). Другим примером может служить сам гомеровский эпос. Внимательное изучение текста "Илиады" и "Одиссеи" показало, что дистанция, отделяющая Гомера от предшествующей ему микенской героической поэзии, была огромна и речь может идти опять-таки лишь об усвоении создателем или создателями поэм случайных, практически не связанных между собой элементов более древней художественной традиции. Пожалуй, еще более ясно и определенно этот разрыв с культурными традициями бронзового века выступает в сфере греческого декоративного искусства. Уже древнейшее его направление, представленное вазовой живописью геометрического стиля, по своим основным эстетическим принципам резко отличается от всего того, что могло ему предшествовать в искусстве крито-микенской эпохи, хотя некоторые из используемых им орнаментальных мотивов, возможно, восходят к этому времени. Таким образом, микенская цивилизация, взятая как некое органическое целое, была заменена совершенно иным типом цивилизации. Нельзя не согласиться с М. Финли, который писал по этому поводу: "Конечно, население продолжало обрабатывать землю и пасти скот, изготовлять керамику и орудия труда, используя, в сущности, ту же технику, что и прежде... Оно продолжало также поклоняться своим богам и исполнять необходимые обряды... Но общество было организовано теперь на иной основе. Оно вступило на совершенно иной путь развития, создавая новую систему ценностей. Бронзовый век пришел к своему завершению" [+1].

Итак, как бы мы ни оценивали долю микенского наследия в общем фонде греческой культуры I тыс. до н. э., сам факт резкого разрыва между этими двумя эпохами не подлежит сомнению. Переход с одной ступени на другую носил кризисный характер и сопровождался глубокими формационными сдвигами, замедлением, а в отдельные моменты, возможно, даже и полной приостановкой культурного развития, утратой многих важных достижений микенской эпохи. В принципе феномен возвращения вспять с более высокой ступени общественного развития на более низкую, хотя и встречается в истории человечества сравнительно редко, не заключает в себе чего-то невозможного [+2]. Поэтому нас не должна смущать на первый взгляд парадоксальная ситуация, сложившаяся в Греции на рубеже II-I тыс., при переходе от эпохи бронзы к веку железа. Более или менее близкие исторические аналогии, вероятно, можно было бы найти и в других регионах древнего мира [+3].

Вместе с тем новый вариант первобытнообщинного строя, сложившийся в Греции к началу I тыс., не был простым повторением пройденного или, если говорить более конкретно, возвращением вспять к тем примитивным социальным структурам, из которых когда-то выросла микенская цивилизация. За время, разделяющее эти два переломных момента (а прошло как никак почти целое тысячелетие), в жизни греческого общества многое изменилось. Во-первых, вступили в действие новые важные факторы, о которых в начале II тыс. еще не могло быть и речи. Наиболее очевидный пример такого рода - широкое внедрение в греческую экономику железа в X-IX вв. Во-вторых, - и этот момент представляется нам особенно важным - серьезные изменения претерпело за эту тысячу лет само греческое общество, а точнее - греческая земледельческая община, остававшаяся в течение всего этого времени его основной структурной ячейкой.

Отличаясь, как и все социальные структуры такого типа, чрезвычайной стабильностью, земледельческие общины территориального или территориально-родового характера вполне могли пережить все завоевания, политические катаклизмы и смены царских династий, происходившие в Греции в течение II тыс. Многие из них продолжали существовать и развиваться, оставаясь на своих местах, также и после распада микенских монархий. Некоторые, исчезая в одних местах, затем спонтанно возрождались на другой территории. В резко изменившемся климате "темных веков" эти социальные организмы оставались единственными носителями элементов культурной традиции эпохи бронзы.

Объективно распад микенских монархий с типичной для них системой фискального гнета и контроля за поведением податного населения должен был способствовать экономической эмансипации патриархальной крестьянской семьи, за которой рано или поздно, вероятно, последовало бы и полное раскрепощение частной хозяйственной инициативы мелкого собственника. Конечно, нельзя сбрасывать со счета и факторы, действовавшие в противоположном направлении и тормозившие развитие частнособственнических отношений в послемикенской Греции. Одним из этих факторов было появление отсталых пастушеских племен, переселявшихся с севера - из Эпира и Македонии.

Тем не менее глубокие качественные изменения, накопленные греческим обществом в течение микенской эпохи, не были полностью утрачены. В немалой степени этому способствовало радикальное обновление технической базы греческой экономики, происшедшее уже в начальной фазе "темных веков". Исследования последних лет показали, что уже в Х в. Греция становится одним из ведущих очагов индустрии железа в пределах Восточного Средиземноморья.

В связи с этим было высказано предположение, что столь быстрое освоение техники обработки железа в значительной мере стимулировалось хронической нехваткой олова, что вело к резкому снижению производства бронзы. Из железа теперь изготовляются не только различные виды оружия и орудий труда, но также и украшения (кольца, браслеты), фибулы, булавки и тому подобные изделия, в производстве которых железо едва бы могло успешно конкурировать с бронзой. Железо использовалось для изготовления всех рубящих, режущих и колющих орудий как военного, так и мирного назначения. Очевидно, за этот сравнительно короткий промежуток времени обнаружился ряд важных преимуществ нового металла перед бронзой. Преимущества эти заключались не только в сравнительной дешевизне железа, связанной с относительно широкой распространенностью его месторождений, но, несомненно, также и в более высоких технических качествах, что подтверждается данными металлографического анализа древнейших изделий из железа.

Являясь симптомом и одновременно следствием экономического упадка, оскудения и изоляции, столь характерных для Греции на начальной стадии "темных веков", происшедший технический переворот вместе с тем с самого начала таил в себе мощный импульс нового движения вперед. Ведь не случайно Ф. Энгельс назвал железо "последним и важней шим из всех видов сырья, игравших революционную роль в истории..." [+4]. Широкое внедрение железа в экономику Греции сделало невозможным ее возвращение вспять, к централизованным дворцовым хозяйствам микенской эпохи. Эта система хозяйственной интеграции в значительной мере базировалась на государственной монополии в металлургии и некоторых других ведущих отраслях ремесленного производства, и теперь, когда основной индустриальный металл стал практически общедоступен, перестала себя оправдывать.

Таким образом, в ситуации, создавшейся после падения микенской дивилизации, железо должно было сыграть роль своеобразного катализатора, значительно ускорившего процесс нарастания частнособственнических тенденций в социально-экономическом развитии греческого общества.

Наряду с крайне немногочисленными изделиями из металла важнейшим источником информации о материальной культуре и социальной истории Греции в X-IX столетиях остается керамика, как наиболее массовый и потому наиболее доступный для изучения вид археологического материала. В конце XI в. на смену искусству субмикенского периода приходит новая манера вазовой росписи, известная как протогеометрический стиль. Покрывающий стенки сосудов этого времени скупой геометрический орнамент (чаще всего он "конструируется" из концентрических кругов и полукругов, пересекающихся линий и ромбов) уже позволяет говорить о чувстве пропорции и ритма, столь характерном для всего последующего греческого искусства. Возникнув, по всей видимости, в Аттике, вазопись протогеометрического стиля в течение Х в. распространилась и в некоторых других районах как материковой, так и островной Греции. Характерно, однако, что почти все важнейшие места находок протогеометрической керамики группируются, как правило, в пределах прибрежной полосы Эгейского моря. Районы, удаленные от Эгейского побережья, оказываются практически вне зоны распространения протогеометрической культуры. Примерами могут служить многие области Пелопоннеса (Ахайя, Элида, Аркадия, Лакония и Мессения), а также Средней и Северной Греции (Фокида, Локрида, внутренняя часть Фессалии, весь Эпир). Таким образом, начиная с Х в. греческая культура ориентируется в своем развитии преимущественно в сторону Эгеиды и противолежащего побережья Малой Азии. Само Эгейское море превращается в это время в настоящее "греческое озеро". Как показывают находки протогеометрической керамики, греческие поселения возникают теперь как на западном, так (после длительного перерыва) и на восточном его побережьях, а также на лежащих между ними островах. В позднейшей греческой полулегендарной традиции это широкое расселение эллинской народности почти по всему Эгейскому бассейну обычно ставится в связь с "ионийской колонизацией" и сопутствовавшими ей передвижениями других этнических групп: дорийцев и эолийцев из Европы в Малую Азию. Принято считать, что в процессе этого нового миграционного движения на западном побережье Малой Азии и непосредственно примыкающих к нему островах - Лесбосе, Хиосе, Самосе, Родосе и др.- возникли греческие полисы, сыгравшие весьма заметную роль в последующем культурном развитии Эллады, такие, как Милет, Эфес, Колофон, Смирна, Клазомены, Фокея, Митилепа и др.

В IX столетии на базе уже освоенного греческими мастерами протогеометрического стиля начинает складываться геометрическая вазовая роспись. Основным центром, из которого шло распространение этой новой манеры вазовой живописи, были опять-таки Аттика и ближайшие к ней районы Северного Пелопопнеса: Коринф и Арголида. В отличие от протогеометрической керамики, распространенной в прибрежной полосе европейской, так и азиатской Греции позволяет думать, что в IX в. в различных районах греческого мира уже сложился некий общий стереотип художественного мышления, объединявший всех греков независимо от места их обитания в рамках единого культурного сообщества. В сущности, это означает, что в конце периода "темных веков" множество дотоле разрозненных племен уже начало складываться в единую греческую народность со своим особым психологическим складом, с одним, хотя и разделенным на несколько диалектов, языком и с хотя примитивной, но все же уже достаточно своеобразной культурой.

Своей вершины геометрический стиль вазовой живописи достиг в первой половине VIII в., т. е. в тот период, который можно считать рубежом, отделяющим эпоху "темнмх веков" от сменяющей ее архаической эпохи. Наглядное представление о возможностях греческих вазописцев этого времени дает серия амфор и кратеров из Дипилонского некрополя в Афинах. Первоначально эти монументальные сосуды (высота некоторых из них достигает человеческого роста) служили своеобразными надгробными памятниками на могилах афинской знати. В соответствии с этим их назначением художники, расписывавшие дипилонские вазы, обычно отдают предпочтение сценам, так или иначе связанным с погребальными обрядами (оплакивание покойника, тризна, погребальные игры и т. д.). К основному фигурному фризу с изображением похорон нередко добавляются другие, на которых могут быть представлены торжественная процессия вооруженных воинов на колесницах или же сцены сражения, возможно напоминающие о каких-то эпизодах из жизни покойного. При всей своей условности и отвлеченности эти изображения на вазах имеют бесспорную ценность исторического документа и существенно расширяют наши представления о состоянии греческого общества на завершающем этапе "темных веков". Нетрудно догадаться, кто были те заказчики, на которых работали мастера, создавшие эти шедевры геометрической вазописи. То была, вне всякого сомнения, афинская родовая знать, кичившаяся своей военной доблестью, благородством происхождения, богатством и могуществом.

Характерен и сам набор предметов, который художники, расписывавшие дипилонские вазы, неизменно вводят в свои композиции: колесницы, кони, различные виды оружия, бронзовые треножники, корабли. Начиная с VIII в. все эти предметы становятся своеобразными символами престижа греческой знати. На кораблях или верхом на конях, со щитами и копьями в руках "лучшие мужи" рыскали по свету в погоне за славой и добычей. Они добывали славу и почести в играх и состязаниях уже в гомеровское время. Едва ли случайно, что изображение боевой и скаковой лошади становится одной из ведущих тем греческого искусства в основных его жанрах - вазовой живописи и скульптуре.

Эти факты достаточно красноречиво говорят о социальной и имущественной дифференциации греческого общества, что вполне согласуется с теми описаниями жизни "героического века", которые мы находим в гомеровских поэмах.

2. ГОМЕРОВСКОЕ ОБЩЕСТВО

Как древнейший памятник греческой литературы гомеровский эпос стоит как бы на грани двух больших исторических эпох: подводя итоги периода послемикенского регресса, он в то же время во многом уже предвосхищает приближающуюся "архаическую, революцию". Воссоздавая со множеством подробностей картину жизни и быта героев Троянской войны, Гомер, скорее всего, ориентировался на собственный жизненный опыт, присовокупляя к нему всю ту информацию, которую мог почерпнуть из рассказов своих современников и людей старшего поколения. Если исходить из того, что "Илиада" была создана, согласно весьма приблизительным расчетам современных исследователей, около середины VIII в., а "Одиссея" же примерно на полстолетия позже, собственно гомеровским периодом может считаться хронологический отрезок, включающий все VIII столетие и, видимо, также в значительной его части непосредственно предшествующий ему IX век (напомним, что с точки зрения археологии оба эти столетия составляют единый геометрический период). Нельзя, конечно, не считаться и с тем, что в таких произведениях героического жанра, как "Илиада" и "Одиссея", описанная поэтом историческая действительность неизбежно должна была подвергнуться отчасти сознательной, отчасти бессознательной идеализации и уже в силу этого никак не могла быть воспроизведена во всей своей внутренней сложности, многогранности и диалектической противоречивости. Из жизни современного ему греческого общества Гомер переносит в свою эпопею в основном наиболее статичные, традиционно обусловленные моменты и, наоборот, всячески приглушает и отодвигает на задний план самые динамичные, дестабилизирующие факторы, влиявшие на социально-экономическое развитие Греции в IX-VIII вв. Благодаря этому у читателя создается иллюзия абсолютной неподвижности и гармонической уравновешенности изображаемой им социальной системы. Тем не менее было бы неверно расценивать эту условную, сильно идеализированную модель "героического общества" как простое порождение поэтического вымысла, совершенно оторванное от почвы исторической действительности. Многие существенно важные черты реального греческого общества IX-VIII вв., безусловно, нашли в ней свое отражение.

Насколько позволяют судить данные гомеровского эпоса, общество, сложившееся в Греции в эпоху "темных веков" и ставшее затем отправной точкой в развитии античной цивилизации, представляло собой довольно сложную социальную систему с ясно выраженными признаками имущественной и статусной стратификации. В состав этой системы входило несколько групп, или слоев, с различающимся правовым статусом (правовые различия, в свою очередь, были обусловлены различиями в происхождении или в имущественном положении). Такими группами могут считаться, с одной стороны, знать и рядовые общинники, с другой - полноправные члены общины, в число которых входили обе эти категории и лица, по тем или иным причинам оказавшиеся вне общинной организации и находившиеся в личной зависимости от кого-либо из членов общины. Эта социальная прослойка включала в свой состав рабов и поденщиков-фетов.

Представители родовой знати постоянно фигурируют в поэмах как "лучшие" или "добрые", "доблестные" и противопоставляются "скверным" и "низким", т. е. выходцам из простонародья. В понимании Гомера природный аристократ стоит на голову выше любого простолюдина как в умственном и моральном, так и в физическом отношении. В одном из эпизодов "Илиады" (II, 198 и след.) Одиссей, один из предводителей ахейского воинства, с презрением обращается к "мужу из народа", сопровождая свою речь палочными ударами (дело происходит в народном собрании ахейцев):

Смолкни, несчастный, воссядь и других совещания слушай,
Боле почтенных, как ты! Невоинственный муж и бессильный.
Значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах [+5].

Претензии на особое, привилегированное положение в обществе знать пыталась обосновать ссылками на свое якобы божественное происхождение. Поэтому Гомер нередко называет ее представителей "божественными" или "богоподобными". Большое богатство родовой знати отличало представителей этой прослойки. Знатность и богатство для Гомера - понятия тесно связанные. Знатный человек не мог не быть богатым, и, наоборот, богач обязательно должен быть знатен. Аристократы кичатся перед простонародьем и друг перед другом своими обширными полями, несметными стадами скота, большими запасами железа, бронзы и драгоценных металлов. Так, у Одиссея, по словам его свинопаса Евмея, (шло двенадцать стад одних только быков и примерно такое же количество свиней, овец и коз (Одиссея, XIV, 96 и след.).

Экономическое могущество знати обеспечивало ей командные позиции во всех делах как в военное, так и в мирное время. В батальных сценах "Илиады" все внимание поэта, как правило, сосредоточивается на одиночных поединках (своеобразных дуэлях) героев-аристократов, от исхода которых, в понимании Гомера, обычно и зависел исход сражения. Рядовые ратники, очевидно плохо вооруженные и потому предпочитающие держаться в стороне от самых горячих схваток, в эпизодах такого рода обычно выступают в роли пассивных жертв. В полном соответствии с таким положением вещей на поле боя и в сценах народных собраний, которыми создатель "Илиады" и "Одиссеи" обильно уснащает свое повествование, первенствуют постоянно герои знатного происхождения - так называемые "цари" (басилеи) и "лучшие мужи". Как правило, именно они выступают с речами, вносят различные предложения, вступают друг с другом в долгие препирательства. Народ, присутствующий при этих словопрениях, может выражать свое отношение к ним криками или бряцанием оружия (если собрание происходит в военной обстановке), но в само обсуждение обычно не вмешивается.

Лишь в одном-единственном случае поэт выводит на сцену представителя народной массы и дает ему возможность высказаться, но и то лишь для того, чтобы показать беспомощность демагога и смутьяна в "правильно устроенном аристократическом обществе". Выступление рядового ратника Терсита, который в одном из эпизодов "Илиады" (II, 212 и след.) призывает других ахейцев прекратить бесплодную борьбу за Трою и немедленно отплыть к родным берегам, воспринимается самим Гомером и, видимо, также той аристократической аудиторией, которой он адресовал свою поэму, как вопиющее нарушение существующих приличий, за которое смутьян немедленно получает достойное воздаяние. В роли блюстителя дисциплины и порядка в собрании выступает один из ахейских басилеев, Одиссей. Он резко обрывает "крамольные" речи Терсита. Осыпав его грубой бранью и пригрозив расправой, Одиссей в подтверждение своих слов наносит демагогу сильный удар по спине своим царским жезлом. Интересно, что другие ахейцы, присутствующие при этой расправе, не только не вступаются за Терсита, хотя он, безусловно, выражает настроения и чувства основной массы ахейского войска, но, напротив, осыпают его насмешками и недвусмысленно выражают свое одобрение поступку Одиссея. Можно предположить, что сцена "посрамления Терсита" отражает реальное соотношение сил между народом и знатью, существовавшее в гомеровском обществе, при котором народное собрание, по самой своей природе призванное служить рупором воли большинства, нередко превращалось в послушное оружие в руках правящей верхушки.

Чрезвычайно важен здесь также и другой момент. Несмотря на пассивность народной массы, нередко сознательно подчеркиваемую Гомером, представители правящей знати постоянно обращаются к народу как к посреднику и третейскому судье, вынося на его рассмотрение все свои тяжбы и распри. Примерами могут служить сцена распри Агамемнона и Ахилла во II песни "Илиады" или сцена препирательства Телемаха с женихами Пенелопы во II песни "Одиссеи". В этих и других аналогичных эпизодах поэм само народное собрание изображается как древний, освященный традицией, прочно укоренившийся институт, как главное средоточие всей политической жизни гомеровского общества. Недаром о диких циклопах, живших, в представлении поэта, за пределами цивилизованного мира, в "Одиссее" сказано (IX, 112-115):

Нет между ними ни сходищ народных, ни общих советов;
В темных пещерах они иль на горных вершинах высоких
Вольно живут; над женой и детьми безотчетно там каждый
Властвует, зная Себя одного, о других не заботясь.

Являясь наследием народовластия, восходящего, вероятно, еще ко временам древнейшего общеиндоевропейского прошлого, народные собрания у гомеровских греков, несомненно, уже заключали в себе и начатки будущей античной демократии, хотя для их полного развития потребовался еще ряд столетий. Ф. Энгельс охарактеризовал политический строй гомеровского общества как "военную демократию", указав, что основной предпосылкой ее возникновения и развития было всеобщее вооружение народа: "Ведь в то время, когда каждый взрослый мужчина в племени был воином, не существовало еще отделенной от народа публичной власти, которая могла бы быть ему противопоставлена" [+6].

Наряду с элементами примитивного народовластия система самоуправления гомеровского общества заключала в себе также и элементы единоличной власти, носителями ее были басилеи, или "цари". Гомер называет их также "скиптродержцами" по принадлежащим каждому из них знакам власти и "зевсорожденными" или "вскормленными Зевсом", что должно, очевидно, указывать на особое расположение к ним верховного владыки Олимпа. Своеобразие гомеровской "царской" власти заключалось, в частности, в том, что лиц, носивших титул басилея, было несколько. В совокупности они решали на своих совещаниях наиболее важные вопросы, прежде чем вынести их на рассмотрение народного собрания. Так, на сказочном острове феаков, куда попадает во время своих скитаний главный герой "Одиссеи", было тринадцать басилеев, хотя один из них - Алкиной - считался верховным правителем. Много "царей" также и на родном острове Одиссея - Итаке. В отсутствие героя они собираются отстранить от власти его сына Телемаха, и лишь возвращение Одиссея позволяет восстановить законный порядок управления.

На войне басилеи становились во главе ополчения и должны были первыми брвсаться в битву, показывая пример храбрости и отваги рядовым ратникам. Во время больших общенародных празднеств басилей совершал жертвоприношение богам и молил их о всеобщем благе и процветании. За все это народ обязан был чтить "царей" дарами: почетной долей вина и мяса на пиру, лучшим и самым обширным наделом из общинной земли и т.д.

При всем могуществе и богатстве басилеев их власть не может считаться царской властью в собственном значении этого слова. Поэтому обычная в русских переводах Гомера замена греческого "басилеи" русским "царь" может быть принята лишь условно.

В западной историографии широко распространен ошибочный взгляд на гомеровское общество как вполне сложившееся классовое общество "феодального типа" с четко оформленной иерархией сословий, резким обособлением военной знати от подвергавшейся жестокому угнетению массы простонародья. В действительности гомеровские поэмы изображают общество, еще только вступившее на стадию классообразования, в котором разрыв между высшими и низшими социальными слоями хотя уже и наметился, но еще не достиг масштабов подлинно классового антагонизма. Гомеровская знать, несмотря на особое, привилегированное положение, все еще сохраняет тесные связи с массой рядовых общинников и уже в силу этого не может считаться ни сословием, ни тем более классом в том значении этого слова, которое вкладывает в него марксистская историческая наука. Повседневная жизнь аристократов гомеровского времени, не исключая и "царей", была патриархально простой и грубой, далекой от какой бы то ни было роскоши и изысканности и, по существу, лишь немногим отличалась от той жизни, которую вело в то время подавляющее большинство греческого крестьянства. Нам трудно теперь представить царя разделяющим скромную трапезу со своими рабами, а его супругу сидящей за ткацким станком в окружении своих рабынь. Для Гомера как то, так и другое - типичные сцены в жизни его героев. Гомеровские аристократы не чураются тяжелой физической работы. Так, Одиссей ничуть не меньше гордится своим умением косить и пахать, чем своим воинским искусством (Одиссея, XVIII, 366 и след.). Царскую дочь Навсикаю мы встречаем впервые в тот момент, когда она со своими служанками выходит на взморье стирать одежду для своего отца Алкиноя (Там же, VI, 90 и след.).

Факты такого рода убеждают нас в том, что аристократические семьи составляли в гомеровском обществе, по сути дела, лишь верхушечную часть демоса. В чисто экономическом плане и аристократический ойкос, и семья рядового общинника ("мужа из народа") были вполне однотипными образованиями. Различие между ними состояло не в методах ведения хозяйства и не в источниках обогащения, а лишь в масштабах их применения. Материал эпоса не дает никаких оснований для того, чтобы говорить о систематической эксплуатации знатью свободного населения общины. Так называемые "дары" и другие подобные им поборы, по-видимому, должны быть отнесены к скрытым или косвенным формам эксплуатации, характерным для эпохи классообраэования. Судя по всему, они еще не успели приобрести характера регулярной повинности и к тому же были доступны не всей знати, а только ее верхнему слою - басилеям и их семьям.

Патриархальные черты в быту гомеровской знати, несомненно, связаны с весьма еще ограниченным распространением рабства. В старшей из двух гомеровских поэм - "Илиаде" рабы почти совсем не упоминаются. В "Одиссее" упоминания о них встречаются довольно часто, но это по преимуществу женщины-рабыни. Так, в хозяйстве "царя" Алкиноя заняты на разных работах 50 невольниц (Там же, VII, 103 и след.). Той же цифрой определяется и число рабынь в доме Одиссея, причем особо отмечено, что двенадцать из них заняты на помоле зерна (Там же, XX, 107; XXII, 421 и след.). Эти цифры едва ли заслуживают серьезного к себе отношения. Уже сама их повторяемость заставляет думать, что перед нами всего лишь типичное для эпической поэзии преувеличение, что реальные масштабы применения рабского труда даже в самых богатых хозяйствах гомеровского времени были намного скромнее. Кроме женщин-невольниц, в "Одиссее" фигурируют и, по-видимому, сравнительно немногочисленные рабы-пастухи, пасущие господский скот в диких и безлюдных местах, вдали от "города". Эта категория подневольного населения нашла свое классическое воплощение в образе "божественного свинопаса" Евмея. Автор "Одиссеи" выводит его на страницах своей поэмы как наглядный образец примерного, безраздельно преданного своему господину раба. Еще совсем маленьким мальчиком Евмея купил у финикийских работорговцев отец Одиссея Лаэрт. За примерное поведение и послушание Одиссей сделал его главным пастухом. Евмей рассчитывает, что его усердие будет вознаграждено еще и сверх этого: хозяин даст ему земельный надел, дом и жену - "словом, все, что служителям верным давать господин благодушный должен, когда справедливые боги успехом усердье их наградили" (Одиссея, XIV, 62 и след.).

Хотя рабство как особая форма эксплуатации, так же как и неизменно сопутствующая ему работорговля, хорошо знакома Гомеру, рабы не могут быть признаны основной производительной силой гомеровского общества. Рядовые члены общины, по всей видимости, сами обрабатывали свои земельные наделы. В более крупных хозяйствах, принадлежавших басилеям и другим представителям аристократической прослойки, наиболее трудоемкие земледельческие работы, такие, как пахота и уборка урожая, могли выполняться нанятыми на время поденщиками-фетами. Эту категорию трудящегося населения, возможно, имел в виду автор "Илиады", воспроизводя в своей поэме сцены полевых работ, изображенные богом кузнечного ремесла Гефестом на щите Ахилла (Илиада, XVIII, 541 и след.). В экономической жизни гомеровского общества на первый план выдвигается изолированный ойкос, т. е. автономное хозяйство малой патриархальной семьи. Земельные участки (клеры) прочно закреплены за отдельными семьями (Илиада, XV, 495 и след.; Одиссея, IV, 754 и след.) и, видимо, уже не подлежат никаким переделам [+7]. Право распоряжения землей простирается вплоть до дробления при передаче по наследству (Одиссея, XIV, 208 и след.) и, вероятно, также отчуждения, хотя мы и не знаем, какими способами оно производилось. Как бы то ни было, иначе трудно было бы объяснить появление в эпическом обществе двух противоположных социальных категорий, представителей которых сам поэт называет "многонадельными" и "безнадельными мужами" (Одиссея, XI, 490; XIV, 211).

Таким образом, историческая специфика раннегреческого гомеровского общества именно в том и заключалась, что в отличие от типологически более или менее сходных с ним варварских обществ Евразии (кельтского, фракийского, скифского, лидийского, персидского и др.) процесс классо- и государствообразования (политогенеза) протекал здесь в рамках обособленной самоуправляющейся общины, первоначально сельской, а в дальнейшем (начиная примерно с VIII-VII вв.) протогородской. Политическая консолидация племен и племенных союзов развивалась в Греции в силу ряда причин (отсутствие постоянной внешней угрозы, исключительно высокий уровень мобильности населения и т. п.) крайне замедленными темпами. Лишь в конце VI-V в, здесь появляются некие подобия федеративных государств, возникших на племенной основе (Фессалийская лига, Беотийский союз и др.).

Небольшие размеры подавляющего большинства ранних полисных государств не благоприятствовали вызреванию и консолидации в них столь типичного для варварских обществ I тыс. до н. э. сословия военной знати, господствующего над массой простонародья. В Греции гомеровского времени, как было уже замечено, знать так и не сумела в полной мере обособиться от массы рядовых общинников, хотя она, несомненно, стремилась к этому и даже вынуждена была вступить с ней в известного рода политический компромисс.

Уже в гомеровское время в Греции складывается специфическая античная форма собственности, которая, согласно известному определению Маркса, "предполагает в качестве своего базиса не земельную площадь как таковую, а город, как уже созданное место и поселения (центр) земледельцев (земельных собственников)" [+8].

3. ВЕЛИКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ

Эпоха Великой колонизации (общепринятая датировка - середина VIII - конец VI в.) занимает особое место в процессе становления рабовладельческой формации в Греции. Именно в это время окончательно определились наиболее характерные черты и особенности цивилизации нового античного типа, первые ростки которой, как было уже сказано, появились в Греции еще в течение периода "темных веков". За эти два с половиной столетия, т. е. за сравнительно очень короткий исторический срок, Греция не только совершила решающий шаг на пути от варварства к цивилизации, но и далеко обогнала в своем развитии все соседние страны, не исключая и стран Передней Азии, которые до того времени шли в авангарде культурного прогресса человечества. Архаический период характеризуется коренной ломкой устоявшегося жизненного уклада и пересмотром всей традиционной системы ценностей. Это было время стремительного пробуждения духовных сил греческого общества после почти четырехвекового культурного застоя.

Все эти важные сдвиги происходили на фоне широкой греческой территориальной экспансии, вошедшей в историю под именем Великой колонизации, и, вне всякого сомнения, были прямо и непосредственно с ней связаны. Само словосочетание "Великая колонизация" обычно используется для того, чтобы подчеркнуть резкое отличие этой новой фазы расселения эллинских племен от предшествующих ей миграционных процессов XI-IX вв. Географический ареал этих последних был ограничен тесными рамками Эгейского бассейна. Выход за пределы замкнутого мирка, например путешествие в Египет или Сирию, даже в сравнительно поздней гомеровской "Одиссее" расценивается как предприятие, требующее необыкновенной смелости и отваги.

А между тем, как показывают обнаруженные в различных местах на побережье Сирии и Палестины, а также в Киликии (юго-восток Малой Азии) скопления геометрической керамики, уже на рубеже IX-VIII вв. здесь появились первые греческие поселения. По всей видимости, это были еще не колонии в собственном значении этого слова, а торговые базы (эмпории) с очень незначительным постоянным населением. Одно из таких поселений находилось в устье реки Оронт, на месте современной деревни Аль Мина. Примерно в это же самое время или несколько позже в самой Греции, прежде всего на Крите, Родосе, Эвбее и в Аттике, появляются первые изделия восточного, в основном сиро-финикийского и египетского, происхождения. Таким образом, уже в первой половине VIII в., т. е. еще до начала эпохи Великой колонизации, греки начали заново осваивать когда-то хорошо известные им, но потом забытые морские коммуникации Восточного Средиземноморья. Возобновление контактов со странами Передней Азии вывело Грецию из того состояния длительной изоляции, в котором она пребывала на протяжении почти всего периода "темных веков", что, несомненно, способствовало резкому ускорению темпов ее экономического и культурного развития.

Однако, несмотря на весьма оживленные контакты со странами Восточного Средиземноморья и проникновение в Грецию нового алфавитного письма, по всей видимости перенятого у финикийцев, греки так и не сумели по-настоящему закрепиться в этом регионе. Очевидно, его прибрежная полоса была и без того уже слишком плотно заселена, чтобы здесь могло найтись место для сколько-нибудь многочисленных греческих колоний. Даже на Кипре, где греческое (ахейское) население сохранилось еще с микенских времен, ему приходилось жить в близком соседстве с финикийцами, которых никак не удавалось вытеснить с острова. Предпринимавшиеся время от времени попытки греческих колонистов обосноваться на ближайших к Кипру побережьях Сирии и Малой Азии, как правило, встречали упорное сопротивление со стороны местного населения и претендовавших на владычество над этим районом тогдашних великих держав. Когда в начале VII в. до н. э. греки попытались закрепиться на киликийском побережье, они были сброшены в море войсками ассирийского царя Сенахериба, который увековечил это событие в оставленной им победной надписи. Несколько более радушный прием переселенцы из Греции встретили только в Египте при фараонах так называемой Саисской династии. Первый из царей этой династии Псамметих I пришел к власти с помощью ионийских и карийских наемников, или "пришедших с моря бронзовых людей", как их называли египтяне, еще никогда не видевшие тяжелого защитного вооружения греческих гоплитов. В конце VII в. в одном из рукавов дельты Нила (так называемое Канобское устье) была основана греческая колония Навкратис, в устройстве которой приняли участие выходцы из двенадцати различных, в основном малоазиатских, полисов. Греки, поселившиеся в Навкратисе, были по преимуществу купцами, наживавшимися на торговле египетским хлебом, льняным полотном, папирусом, который высоко ценился в то время в Греции как наиболее удобный вид писчего материала, а также различными предметами роскоши, вывозившимися из тропической Африки (слоновая кость, благовония, золото, черные рабы и т. д.). К западу от Египта на северной границе Ливийской пустыни переселенцы с небольшого острова Фера (в южной части Эгейского моря) основали колонию Кирена, которая благодаря плодородию своих почв и успешной торговле хлебом и лекарственным растением сильфием, произраставшим только в этих местах, вскоре превратилась в один из самых процветающих центров колониальной периферии греческого мира.

Тем не менее греческие поселения в Египте и Ливии остались в стороне от магистральных путей колонизационного движения как некий обособленный очаг эллинской культуры в совершенно чуждой им этнической среде. Основной миграционный поток, положивший начало Великой колонизации, устремился не на юг и восток, а на запад - к берегам Италии и Сицилии. Первыми начали освоение этой части Западного Средиземноморья колонисты с о. Эвбея, самыми значительными полисами которого считались Халкида и Эретрия. Ими было основано еще во второй четверти VIII в. до н. э. древнейшее греческое поселение у берегов Апеннинского полуострова, расположенное на островке Питекусса (совр. Исхия) у входа в Неаполитанский залив. Обнаруженные на острове следы железоделательного производства (кузнечные шлаки) позволяют предположить, что Питекусса служила для эвбейских мореплавателей перевалочной базой на пути к богатому залежами железа о. Эльба, к северу, у берегов Этрурии. Это любопытное археологическое открытие впервые наглядно показало, что одним из главных стимулов, побуждавших греческих моряков предпринимать столь далекие и, несомненно, связанные с немалым риском морские путешествия, была потребность в дефицитных, отсутствовавших в самой Греции видах сырья, и прежде всего в металле. Обосновавшись на Питекуссе, переселенцы с Эвбеи вскоре вслед за этим (видимо, где-то около середины VIII в., если не раньше) переправились на противолежащее побережье Италии и там, на территории плодородной области Кампания, основали колонию Кумы, в дальнейшем ставшую главным опорным пунктом на пути греческого проникновения в Лаций и Этрурию. Но это были лишь "первые ласточки" Великой колонизации.

Широкое колонизационное освоение греками Западного Средиземноморья падает в основном на вторую половину VIII-VII в. За эти полтора столетия длинная цепь греческих колоний вытянулась вдоль южных берегов Апеннинского полуострова, обращенных как в сторону Тирренского моря на западе, так и в сторону глубокого Тарентского залива на востоке. В это же время многочисленные греческие поселения возникли и на о. Сицилия, в особенности на восточном и южном его побережьях.

Из государств балканской Греции наиболее активное участие в колонизации Италии и Сицилии принимали эвбейские полисы, а также государства, занимавшие прибрежные районы Северного Пелопоннеса и Средней Греции, расположенные вокруг глубоко вдающегося в сушу Коринфского залива, откуда открывался кратчайший морской путь к южной оконечности Апеннинского полуострова. В число колоний, основанных выходцами с о. Эвбея, главным образом халкидянами, входят, кроме уже упоминавшихся Питекуссы и Кум, Наксос (согласно античной традиции эта колония, находившаяся неподалеку от подножия вулкана Этна, была основана около 735 г. и считалась древнейшим из всех греческих поселений на Сицилии) и два города, расположенных на противоположных берегах узкого Мессинского пролива, разделяющего Италию и Сицилию: Занкла, позднее переименованная в Мессану (совр. Мессина), на сицилийском берегу и Регий на италийском.

Вслед за халкидянами на запад устремились колонисты из Коринфа и Мегары - двух дорийских полисов, занимавших соответственно южную и северную оконечности Коринфского перешейка, или Истма, как он назывался в древности. Занимая исключительно выгодное, по существу, ключевое положение на перекрестке важнейших морских и сухопутных коммуникаций, связывавших между собой не только отдельные районы греческого мира, но и расположенные далеко за его пределами страны Восточного и Западного Средиземноморья, истмийские "государства", повидимому, уже очень рано оказались втянутыми в морскую торговлю между Востоком и Западом, чем, вероятно, и объясняется их заинтересованность в установлении более прочных контактов с Италией и Сицилией. В 734 г. (дата, сохраненная античной традицией) коринфяне основали на восточном побережье Сицилии поселение Сиракузы, которому суждено было стать впоследствии самым большим и могущественным из греческих полисов Западного Средиземноморья.

В конце VIII - начале VII в. целым "ожерельем" греческих колоний было окаймлено выгнувшееся дугой побережье Тарентского залива в Южной Италии. В основной своей части это были поселения, основанные выходцами из Ахайи (область в северо-западной части Пелопоннеса). Среди них особенно известны Метанонт, Сибарис и Кротон, ставшие впоследствии богатыми и процветающими городами. Жители Сибариса - сибариты настолько прославились своей роскошью и изнеженностью, что само их имя стало нарицательным. Залогом процветания ахейских полисов юга Италии было, по всей видимости, исключительное плодородие их земель, благодаря которому они со временем сделались важнейшими поставщиками зерна в другие греческие государства. По соседству с ахейцами в той же части Апеннинского полуострова обосновались и колонисты из некоторых других районов Греции. В их числе были, в частности, выходцы из Спарты, основавшие около 700 г. один из самых крупных полисов южной Италии - Тарент (совр. Таранто), давший название омывающему это побережье заливу.

Многие из греческих полисов, возникших в Италии и Сицилии, уже спустя короткое время после своего основания настолько разрослись, что сами начали основывать колонии, в которые они выводили излишки своего населения. Так, поселившимися в Кумах халкидянами был основан Неаполь (букв. "Новый город"), до сих пор сохраняющий свое древнее название. Сиракузяне основали Акру, Касмену и Камарину. Колонисты из Гелы (поселение на южном побережье Сицилии, основанное выходцами с Родоса и Крита) продвинулись дальше на запад и основали Акрагант - самый значительный греческий полис в этой части острова. Таким образом, греческая колонизация Южной Италии и Сицилии напоминала своеобразную цепную реакцию: основанные в различных местах поселения непрерывно делились, давая рождение все новым и новым колониям. Благодаря этому греческая культура прочно укоренилась в этой части Западного Средиземноморья, а греческое население уже спустя несколько поколений после появления первых колонистов стало здесь настолько многочисленным, что за этим районом надолго закрепилось наименование Великая Греция. Дальнейшее продвижение греческих колонистов на запад и северо-запад вдоль берегов Италии, Южной Галлии и Испании столкнулось с упорным сопротивлением финикийцев, уже давно (видимо, еще в IX в.) обосновавшихся на противоположном, африканском побережье Средиземного моря, где их главной опорной базой был Карфаген, и этрусков, или тусков (греки их называли тирренами), населявших центральные области Италии к северу от Тибра (район современной Тосканы). Эти два народа, так же как и греки, активно занимались морской торговлей и пиратством. Появление нового, весьма опасного конкурента было встречено ими с непримиримой враждебностью. Тем не менее в самом конце VII в. в эти негостеприимные воды сумели проникнуть греческие мореплаватели из далекого малоазийского полиса Фокеи. На побережье Галлии, неподалеку от устья реки Родан (совр. Рона), они основали колонию Массалия (совр. Марсель), со временем превратившуюся в один из самых больших и процветающих городов Западного Средиземноморья. Используя захваченный ими участок галльского побережья как плацдарм, фокейцы попытались продвинуться еще дальше на запад к берегам Испании. Им удалось наладить торговые контакты с иберийским государством Тартесс, расположенным на крайнем юго-западе Пиренейского полуострова (территория совр. Андалузии), откуда в те времена вывозилось большое количество серебра. Таким образом, фокейцы первыми из греков стали совершать более или менее регулярные плавания в Атлантический океан через "Столпы Геракла", как назывался в древности Гибралтарский пролив, до того времени известный только финикийским мореходам. Однако закрепиться в Испании так же прочно и надолго, как они уже сделали это в южной Италии и Сицилии, греки так и не смогли. Этому мешало непрерывно растущее могущество Карфагена.

Гораздо более успешно развивалась территориальная экспансия греческих государств в другом направлении - северо-восточном, устремляясь к берегам Черного и Азовского морей. Путь в Черное море через коридор проливов Геллеспонт (совр. Дарданеллы) и Боспор (совр. Босфор) и соединяющую их Пропонтиду (Мраморное море) был проложен греческими мореплавателями еще в микенскую эпоху, на что указывает известный миф о походе аргонавтов за золотым руном, и, вероятно, не был полностью забыт в течение последовавшего за ней периода упадка и изоляции. Тем не менее наладить более или менее регулярные контакты с этим регионом грекам в течение долгого времени не удавалось. Вероятно, здесь сыграли свою роль бурный и неспокойный нрав Черного моря, которое греческие моряки прозвали поначалу "Понтом Аксинским", т. е. "Морем негостеприимным" (правда, позднее это название было изменено, видимо, из суеверных соображений и превратилось в Понт Евксинский, Что значит "Море гостеприимное"); непривычные для греков климатические условия, встретившие их в Западном, Северном и отчасти Восточном Причерноморье; наконец, враждебное в целом отношение к пришельцам со стороны еще достаточно диких местных племен - фракийцев, скифов, тавров, колхов и др. Неудивительно, что еще в гомеровской "Одиссее" мы обнаруживаем весьма расплывчатые и неясные, подчас граничащие с откровенной фантастикой представления об обитателях этого обширного региона. Так, обитавший на Крымском полуострове (греч. Таврида) народ киммерийцев поэт поселяет в глухой и мрачной местности непосредственно перед входом в загробный мир (XI, 14 и след.).

Прежде чем приступить к овладению берегами Черного моря, грекам пришлось потратить довольно много времени на освоение подступов к нему со стороны самой Эгеиды. Целая россыпь греческих колоний возникла еще в течение VIII-VII вв. на северном побережье Эгейскогоморя, заселенном македонцами и фракивдами, на полуострове Халкидика, на берегах Геллеспонта и Пропонтиды. В колонизации этих районов участвовали многие полисы европейской и азиатской Греции. Так, большинство колоний, расположенных на полуострове Халкидика, было заселено выходцами из города Халкида на о. Эвбея, как мы уже видели, сыгравшего весьма важную роль в продвижении греческой культуры на запад. Вслед за халкидянами на север двинулись колонисты с островов - Лесбоса, Хиоса и Пароса, из малоазийских полисов - Теоса, Фокеи, Клазомен, Милета и, наконец, из уже упоминавшихся ранее приистмийских городов Северного Пелопоннеса - Коринфа и Мегары. Именно уроженцы Мегары сделали еще в первой половине VII в. последний решающий шаг в освоении коридора черноморских проливов, основав две важные колонии у южного входа в Боспор: сначала Калхедон на азиатском берегу пролива, а затем Византии на европейском берегу на месте позднейшего Константинополя, или Стамбула.

Когда во второй половине VII в. греки наконец приступили к колонизации берегов самого Черноморского бассейна, на первый план решительно выдвинулся Милет, один из самых значительных ионийских полисов западного побережья Малой Азии. По преданию, милетяне основали в Причерноморье не менее 75 колоний. Разумеется, в их заселении наряду с уроженцами самого Милета участвовали выходцы из других ионийских полисов. Правительство Милета, вероятно, лишь организовывало и направляло этот поток переселенцев, ставя во главе отдельных отрядов своих предводителей - ойкистов (так греки называли должностных лиц, непосредственно руководивших выведением колоний), и, возможно, также снабжало их кораблями и необходимыми в дороге припасами. Среди причерноморских колоний Милета наиболее известны Синопа и Трапезунт (совр. Трабзон) на южном побережье Понта Евксинского, Одесс, Аполлония, Томы, Истрия (южнее устья Дуная) на западном побережье, Ольвия (на Днепровско-Бугском лимане), Пантикапей (совр. Керчь), Феодосия, до сих пор сохранившая свое древнее название, на северном побережье, Питиунт (совр. Пицунда), Диоскурия (совр. Сухуми), Фасис (совр. Поти) на восточном побережье. Все эти поселения, так же как и многие другие, здесь не названные, возникли во второй половине VII-VI в. Наиболее крупное скопление милетских колоний, а также поселений, основанных выходцами из некоторых других греческих полисов, образовалось в восточном Крыму и на Таманском полуострове - на берегах Боспора Киммерийского, как назывался в древности Керченский пролив. В их число, кроме уже названных Пантикапея и Феодосии, входили поселения: Нимфей, Мирмекий, Порфмий на крымском берегу пролива и Фанагория, Кепы, Гермонасса, Горгиппия (совр. Анапа) на кавказском берегу. Позднее, по-видимому уже в начале V в. до н. э., все эти, колонии объединились и образовали так называемое Боспорское государство со столицей в Пантикапее. С территории Боспора продолжалось колонизационное освоение лежащих дальше к северу областей по берегам Азовского моря, или Меотийского озера, как называли его греки. Самой северной греческой колонией стало заложенное в устье Дона поселение Танаис.

Кроме милетян и других ионийцев, в колонизации Причерноморья участвовали дорийцы из Мегарш. Ими были основаны Гераклея Понтийская на южном побережье Черного моря, Месембрия и Каллатис на западном побережье. Единственная дорийская колония в Северном Причерноморье - Херсонес Таврический - была основана выходцами из Гераклеи Понтийской на юго-западном побережье Крымского полуострова в районе совр. Севастополя. Главной приманкой, привлекавшей греческих колонистов в суровые и необжитые степи Поднестровья, Побужья, западного и восточного Крыма и Приазовья, были, безусловно, обширные массивы плодородных земель, почти не используемые местным населением. Хлеб, выращиваемый на этих землях, вскоре стал в больших количествах поступать на рынки греческих государств. Поэтому связь с причерноморскими колониями как главными источниками дешевого зерна уже в V в. до н. э. сделалась для многих из них внешнеполитической проблемой первостепенной важности.

Географический ареал Великой колонизации и та важная роль, которую она сыграла в жизни не только греков, но и многочисленных варварских [+9] народов, делают весьма актуальной проблему о причинах, движущих силах и характере этого демографического взрыва, что до сих пор остается объектом весьма напряженной дискуссии. В то время как одни авторы считают основной причиной заинтересованность в установлении торговых контактов с районами, богатыми металлом, хлебом, лесом и другими видами ремесленного сырья и сельскохозяйственной продукции, которых в то время остро недоставало в самой Греции, другие полагают, что главную роль в развитии колонизационного движения, особенно на ранних его этапах, сыграл резко обострившийся в VIII-VII вв. земельный голод, в свою очередь обусловленный перенаселенностью всех более или менее пригодных для человеческого существования областей как европейской, так и азиатской Греции. Сообразно с тем или иным решением вопроса об основных причинах колонизации сами греческие колонии характеризуются то как торгово-ремесленные, то как сугубо аграрные поселения. В последнее время, однако, в научной литературе явно наметилась тенденция к примирению этих двух крайних позиций и колонизация рассматривается как сложный многоплановый процесс, в котором участвовали одновременно или в определенной последовательности различные социальные слои тогдашнего греческого общества с присущими им интересами и потребностями.

В тех местах, где контакты между греками и туземным варварским населением переходили в более или менее регулярный торговый обмен, возникали постоянные корабельные стоянки с небольшими поселениями или торговыми факториями при них. Во многих случаях такие поселения, или эмпории, как называли их греки, в отличие от настоящих колоний, или апойкий, располагались на небольших островках вблизи от побережья, что гарантировало первопоселенцев от внезапного нападения обитающих на материке варваров и в то же время позволяло вести с ними постоянную меновую торговлю. Примерами таких островных эмпориев могут служить уже упоминавшиеся прежде эвбейское поселение на о. Питекусса у берегов Италии, коринфское поселение на о. Ортигия, ставшее первоначальным ядром города Сиракузы, наконец, милетское поселение на о. Березань, возникшее в середине VII в. до н. э. у входа в Днепровско-Бугский лиман.

Подавляющее большинство греческих колоний обладало удобными естественными гаванями, они были расположены в устьях больших судоходных рек (Массалия, Навкратис, Ольвия, Танаис, Истрия и др.) или же держали под своим контролем важнейшие морские артерии (Занкла и Регий, Византий и Калхедон, Пантикапей и др.). В свою решающую фазу колонизация вступила лишь тогда, когда греческие переселенцы в колониях начали массами оседать на землю, либо отвоеванную ими у местных варваров, либо приобретенную мирными средствами. Подавляющее большинство колонистов теперь составляли уже не искатели легкой наживы, а люди, привычные к изнурительному земледельческому труду и заинтересованные в присвоении максимального количества пригодной для обработки земли. Нетрудно догадаться, что могло заставить греческого крестьянина, тяжелого на подъем, как и всякий сельский житель, обычно с неприязнью относившегося к ненадежной морской стихии, доверить ей свою судьбу и отправиться искать счастья в далеких варварских краях - это острый земельный голод и неизменно сопутствующие ему нехватка продовольствия и массовое недоедание.

Вероятно уже в первой половине VIII в. до н. э. демографическая и социальная напряженность в Греции достигли такого уровня, что многие греческие общины оказались перед выбором: либо гражданская война и насильственный передел земли, либо вывод "лишнего" населения в колонию. На эту важнейшую причину греческой колонизации указывал Маркс: "Недостаточное развитие производительных сил ставило права гражданства в зависимость от определенного количественного соотношения, которое нельзя было нарушать. Единственным спасением была вынужденная эмиграция" [+10]. Нередко вопрос о том, какая именно часть гражданского коллектива полиса должна покинуть отечество и переселиться в колонию, решался силой в ходе острой междоусобной борьбы. Группировка, потерпевшая поражение в этой борьбе, садилась на корабли и отправлялась искать новых мест для поселения. Именно так были основаны, согласно преданию, Сиракузы, единственная спартанская колония на юге Италии Тарент и др. Однако чаще само правительство полиса, оказавшись в критической ситуации, прибегало к выводу одной или нескольких колоний как к профилактической мере в целях разрядки внутриполитической напряженности.

Прежде чем выводить в то или иное место новую колонию, греческие государства обычно обращались за советом к оракулу Аполлона в Дельфах, жрецы которого располагали солидным запасом сведений о географии всего Средиземноморского бассейна. Поэтому в некоторых западных колониях Аполлона почитали под именем "Пролагателя путей" или "Предводителя". Отправляясь в дальний путь, колонисты старались во что бы то ни стало сохранить узы кровного родства, соединявшие их с метрополией. Они увозили с собой в чужие края ее богов и ее обычаи. Воплощением этой кровной связи колонистов с их родным полисом считался священный огонь, взятый с алтаря главного храма метрополии. Перед отплытием переселенцы обычно присягали в верности своему старому отечеству. Прекрасным примером такой присяги может служить так называемая "Клятва основателей" Кирены, дошедшая дв нас в надписи IV в. до н. э. Как правило, дружественные отношения между колонией и метрополией, действительно, сохранялись в течение очень долгого времени, разумеется, за исключением тех случаев, когда колонисты выселялись насильственно. Государственное устройство колонии чаще всего в общих чертах воспроизводило конституцию метрополии. Прибывших в колонии граждан метрополии принимали как самых почетных гостей. Для охраны их интересов в суде, в торговых сделках и т. д. назначались специальные должностные лица - так называемые "простаты". Аналогичным было и отношение к колонистам, вернувшимся в свою метрополию. При желании человек, выселившийся в колонию, мог снова стать гражданином метрополии.

Тем не менее, несмотря на наличие столь тесных юридических, религиозных, экономических и всяких иных связей, колония с самого момента своего возникновения рассматривалась как вполне самостоятельное государство - полис, - в принципе ни в чем не уступающее своей метрополии. Попытки метрополии подчинить колонию или колонии своему политическому контролю приводили иной раз даже к военным столкновениям. В своем подавляющем большинстве греческие колонии занимали очень небольшую территорию, достаточную лишь для того, чтобы прокормить несколько сот, в редких случаях тысячу первопоселенцев вместе с их семьями. Почти все они располагались в узкой прибрежной полосе, иногда, как было уже сказано, на небольших островах или полуостровах и были тесно связаны с морем. В этой привязанности к морскому побережью заключается существенная особенность греческой колонизации в ее начальной, архаической фазе.

Несмотря на интенсивное развитие мореплавания и торговли, экономической основой процветания большинства колоний, так же, впрочем, как и их метрополий, оставалось сельское хозяйство. Основную массу колонистов на протяжении всего периода Великой колонизации, за исключением, может быть, только наиболее раннего, эмпориального его этапа, составляли полностью или частично обезземеленные крестьяне. В соответствии с этим уже в момент основания колонии каждый переселенец получал в свое полное распоряжение один из расположенных на ее территории земельных наделов, а также находящийся в черте городских стен небольшой участок под строительство дома (так называемый ойкопедон). От размеров надела зависели гражданские права колониста. Всей полнотой гражданских прав и соответственно самыми большими и плодородными наделами обычно пользовались непосредственные участники основания колонии и их потомки. Колонисты, прибывшие позднее (так называемые эпойки), получали лишь небольшие участки, вырезанные из еще не поделенной земли, и не считались полноправными гражданами полиса. Следы такой системы землепользования, восходящие к VII в. до н. э., сохранились вплоть до нашего времени в окрестностях италийского города Метапонт, где методом аэрофотосъемки было выявлено около 1300 наделов площадью в 6 ra каждый. Аналогичные, хотя по времени более поздние системы зафиксированы неподалеку от Херсонеса Таврического, на п-ове Тарханкут (Западный Крым) и в некоторых других местах.

На всем огромном протяжении периферии эллинского мира завязывались сложные и многообразные отношения между пришлыми греками-колонистами и местным варварским населением. Характер и направленность этих контактов зависели от ряда обстоятельств, в том числе от природных условий, уровня культурного развития, хозяйственного и житейского уклада местных жителей, целей, которые ставили перед собой колонисты, и т. п. В ряде случаев высадившиеся на чужом берегу первопоселенцы встречали откровенно враждебный прием со стороны местных варваров и вынуждены были прибегать к силе оружия, чтобы отвоевать у них землю, необходимую для устройства колонии и ее, сельской округи. При этом местное население либо вытеснялось с занимаемой им территории, либо (в сравнительно редких случаях) подвергалось насильственному порабощению. Так было порабощено, например, племя мариандинов, населявшее ближайшие окрестности Гераклеи Понтийской (северное побережье Малой Азии). Вероятно, аналогичным было и происхождение так называемых "киллириев", обрабатывавших поля сиракузских землевладельцев. Однако чаще греческие колонисты старались избежать военных столкновений, учитывая, что численное превосходство было не на их стороне, и либо выкупали, либо занимали нужную им землю. Со своей стороны и варварские племена, жившие по соседству с колониями, во многих случаях более или менее терпеливо переносили их присутствие на своей территории, извлекая прямую выгоду из торговых контактов с греческими купцами и заимствуя отдельные элементы греческой культуры и быта. Как показали археологические раскопки в Сицилии, Южной Италии, нижнем Побужье (окрестности Ольвии), на территории Боспора и в некоторых других местах уже вскоре после появления первых греческих колонистов начинается интенсивный процесс взаимодействия и взаимопроникновения эллинской и варварских культур, возникают поселения со смешанным греко-варварским населением, появляются синкретические формы искусства, в которых комбинируются декоративные элементы греческого и варварского происхождения и т. д.

Великая греческая колонизация оставила весьма заметный след в истории многих стран и народов древнего Средиземноморья. Важнейшим ее итогом может считаться широкое распространение очагов эллинской полисной государственности и, несомненно, наиболее передовой в то время эллинской культуры. Подобно более ранней финикийской, греческая колонизация способствовала проникновению урбанизма и товарно-денежных отношений в самые отдаленные и глухие уголки тогдашней ойкумены, обитатели которых до тех пор не имели представления ни о городской жизни, ни о рыночной торговле. Все это, несомненно, способствовало постепенному втягиванию в общий процесс социально-экономического и культурного развития античного мира многочисленных племен и народностей, составлявших население его наиболее удаленной варварской периферии.

Примечания

[+1] Finley M. I. Early Greece: The Bronze and Archaic Greece. L., 1970, p. 68.

[+2] См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 30, с. 6: "...представлять себе всемирную историю идущей гладко и аккуратно вперед, без гигантских иногда скачков назад, недиалектично, ненаучно, теоретически неверно".

[+3] Во многом сходная ситуация "культурного вакуума" сложилась в Индии в промежутке между гибелью хараппской цивилизации (XIX - XVII вв.) и приходом ариев (XII-XI вв.). См.: Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия. М., 1969, с. 126.

[+4] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 163.

[+5] Здесь и далее отрывки из "Илиады" даются в переводе Н. И. Гнедича, отрывки из "Одиссеи" - в переводе В. А. Жуковского.

[+6] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., T. 2I, c. l05.

[+7] Намек на бытование в Греции времен Гомера более или менее регулярных переделов общинной земли иногда усматривают в любопытном отрывке из XII песни "Илиады" (421 и след.), в котором поэт сравнивает противостоящие друг другу войска ахейцев и ликийцев с "двумя мужами, которые с мерой в руках ведут спор из-за границ на общем поле". Сравнение это, однако, может иметь и совсем иной смысл, если предположить, что Гомер имел в виду просто владельцев двух смежных участков, повздоривших, как это нередко бывает, из-за какого-нибудь клочка земли на границе, разделяющей их владения.

[+8] Маркс К; Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 46, ч. I, с. 465.

[+9] "Варварами" греки называли все иноязычные племена и народы, не делая исключения даже и для таких носителей древнейших культур Востока, как египтяне и вавилоняне. Этим словом, скорее всего возникшим из простого звукоподражания звуками "бар-бар" греки пытались передать непонятное для них звучание чужой речи), первоначально не заключало в себе того негативного, пренебрежительного оттенка, который оно приобрело позже, когда отчетливо обозначился антагонизм между эллинским и варварским миром.

[+10] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 8, с. 667-668.

 

Stolica.ru

<< ] Начала Этногенеза ] Оглавление ] >> ]

Top